«В России вы искупите вину перед Путиным». Истории трех россиян, депортированных из США

Екатерина, 32 года: «Судья мне сказала: дубинками сейчас и у нас на улицах бьют»

Я из Краснодарского края, но последние годы вместе с мужем жила в Санкт-Петербурге. Сначала училась, потом работала менеджером в ресторане IKEA.

Мы с мужем всегда были оппозиционно настроены к власти. Участвовали в протестах, поддерживали Алексея Навального. В 2021 году я написала ему письмо поддержки в «Матросскую тишину» и даже получила в ответ «спасибо». За участие в митингах нас не раз привлекали к административной ответственности.

В сентябре 2022 года IKEA ушла из России из-за войны, и я осталась без работы. Какое-то время мы еще держались, но, когда началась мобилизация, стало понятно, что дальше оставаться опасно. Сначала мы уехали в Турцию, а потом решили попытаться попасть в США. У нас были друзья, которые уже оказались в Америке, воспользовавшись приложением CBP One. Тогда это выглядело как относительно быстрая и понятная процедура.

Мы приехали в Мексику в конце сентября 2024 года. Конечно, мы надеялись, что поймаем дату в приложении в течение месяца — такие случаи тогда еще были. Но на тот момент многие уже ждали по 6–8 месяцев. До 20 января 2025 года, когда Трамп пришел к власти, мы так и не получили дату и решили пересекать границу на автомобиле. Для этого мы прилетели в Тихуану и купили там машину. Мексиканская виза у нас уже была просрочена, поэтому дорога была стрессом.

16 февраля 2025 года мы поехали к границе. Самым важным для нас было пересечь мексиканский кордон. Если проходишь его без проблем, можно выдохнуть. Нас никто не остановил.

На американской стороне мы вышли из машины и сказали одну фразу: “We need asylum”. Сразу прибежало много сотрудников, надели на нас наручники и отвели в здание. Машину конфисковали.

Когда мы перешли границу, была полная неразбериха. Новые законы, которые ввел Трамп, только начали действовать, и, по моему ощущению, даже сотрудники ICE до конца не понимали, как теперь все должно работать. Нам сразу начали говорить, что у нас вообще не будет никакого «интервью на обоснованный страх» (credible fear interview), что нам ничего не положено и что нас депортируют в Россию. Некоторые сотрудники таможни заявляли прямо: «Трамп пришел, и теперь в Америке больше нет политического убежища».

Однако через день нас с мужем все-таки отправили поодиночке в иммиграционные тюрьмы в разных штатах. Уже находясь там, я начала писать сотрудникам, добиваясь «интервью на страх», потому что это единственный путь попасть в судебную систему. Долгое время мне отвечали одно и то же: тебе не положено, потому что ты пересекла границу незаконным образом.

В апреле мне все-таки провели интервью, но не на страх, а на пытки. Это был хитрый ход. «Интервью на пытки» проходят, когда уже не остается другого шанса остаться в Америке. Конечно, есть беженцы, подвергавшиеся пыткам в России, у кого есть уголовные дела. Но таких немного. Мне «интервью на пытки» просто не подходило. Американцы это прекрасно понимали и потому его назначили. В итоге я получила отказ. После этого меня попытались депортировать. Но я отказалась идти на рейс и продолжала требовать «интервью на страх».

Уже потом мы с адвокатом узнали про habeas corpus — обращение в Федеральный суд с жалобой на незаконное содержание в иммиграционной тюрьме, которую в США называют «детеншен», и отказ в доступе к процедурам. В моем случае это было особенно важно еще и по медицинским причинам. У меня аутоиммунное заболевание, и мне требуется генно-инженерная биологическая терапия.

После подачи этой петиции в мае мне наконец назначили «интервью на страх». Оно проходило очень формально: два часа по видеосвязи, в тесной кабинке находились адвокат, переводчик и интервьюер. Задавали вопросы о том, что со мной происходило и почему я боюсь возвращаться. Интервьюер не знал элементарных вещей. Например, когда я говорила, что мой знакомый сидел в СИЗО и подвергался пыткам, приходилось отдельно объяснять, что такое СИЗО и почему там содержат людей. Через неделю мне пришел отказ. Меня спросили: ты готова к депортации или будешь подавать апелляцию? Я ответила, что буду подавать апелляцию.

У мужа все происходило почти по той же схеме. Сначала он прошел «интервью на пытки», потом его тоже собирались депортировать. Он отказался и потребовал «интервью на страх». После этого его закрыли в одиночную камеру. Это, конечно, не ШИЗО, как в России, но психологически очень тяжело. Полная изоляция, три дня у него не было никакой связи — ни телефона, ни планшета. Мы с родственниками вообще не знали, где он, и допускали, что его могли уже депортировать.

Меня очень часто переводили из одного детеншена в другой между Калифорнией, Аризоной и Луизианой. Лучшая тюрьма, безусловно, была в Калифорнии — «Империал». Там очень хорошо кормили. Курица почти каждый день, не котлеты, а именно ножки, бедра. По пятницам был рыбный день — давали тунца или рыбные котлеты. Есть выбор питания: обычное, вегетарианское, халяль. Все оформляется как диета — медицинская или по убеждениям. У меня, например, непереносимость фасоли, а фасоль в американских тюрьмах — это база, ее добавляют почти везде. Врач назначил мне диету без фасоли, и мне заменяли ее на другие овощи.

Еще были планшеты. Обычно на один юнит (отделение) девять планшетов на 64 человека. Не все они работают, за них постоянно идет борьба. Через планшет можно бесплатно писать сотрудникам ICE: попросить одежду, подать запрос, записаться в библиотеку. Для связи с внешним миром есть платные тарифы. Сообщения для тебя как заключенного бесплатны, потому что ты уже платишь за тариф, но для человека с воли одно сообщение стоит около 50 центов. Можно отправлять фотографии, но их сначала проверяют. Есть видеозвонки, примерно $6 за полчаса. Через 30 минут звонок автоматически обрывается.

Самые тяжелые моменты в этой тюрьме были связаны с моим заболеванием. Мне нужны дорогие лекарства. В Мексике я все рассчитала и запаслась лекарствами на несколько месяцев. В иммиграционной тюрьме я заранее пошла к врачам: смотрите, у меня диагноз, вот справки из России и Мексики. Мне прямо говорили: все, что выдано не в Америке, нас не интересует. Логика была такая: если у тебя сейчас ничего не болит — тебе ничего не положено. Когда заболит — тогда приходи.

В какой-то момент началось воспаление. Суставы плохо сгибались, я начала хромать. Потом у меня опухла нога. У меня брали кровь и говорили: ну, вы, наверное, в футбол играли и ударились. Я начала писать жалобы. В Калифорнии мне удалось добиться, чтобы мне сменили лечащего врача, — это вообще редкость. Новый доктор отправил меня на рентген, меня вывозили в госпиталь, сделали дополнительные анализы.

Он честно сказал: чтобы назначить мою основную терапию, нужно попасть к профильному специалисту, а запись на несколько месяцев вперед. И добавил: если ты еще будешь здесь после октября, я добьюсь для тебя этих лекарств. Чтобы снять воспаление, он назначил мне гормоны. Это базовая терапия, она тяжелая — от нее распухаешь, хочется есть, она вымывает кальций. Но на тот момент она меня спасла. Боли ушли.

На апелляции у меня с самого начала было ощущение, что судья настроена против. Позже я узнала, что у нее в принципе очень высокий процент отказов по политическим делам россиян. По сути, она сказала мне так: «Ну слушай, приходят к твоим родственникам, ищут тебя, хотят с тобой поговорить. Ну и что? Они просто хотят поговорить. Тебе ничего не будет. Это не страшно». Она прямо сказала, что раньше того, что есть в моем кейсе, действительно было достаточно для получения политического убежища, но теперь законы изменились.

Потом она произнесла фразу, которая меня просто поразила. «Знаешь, дубинками сейчас и у нас на улицах бьют». Это было на фоне протестов в Лос-Анджелесе.

Судья сказала: «У нас тоже нет демократии, у нас тоже всех избивают».

Я возразила: «Ваша честь, но все-таки Америка — это не Россия».

Она усмехнулась и ответила: «Мэм, вы просто новости посмотрите. Телевизор». После этого она оставила решение без изменений. И в этот момент стало окончательно понятно: дальше уже ничего нельзя сделать.

После того как я проиграла апелляцию, у мужа еще не было «интервью на страх». Мы ждали решения по его делу и надеялись, что если у него все сложится лучше, то я смогу присоединиться к его кейсу и избежать депортации. Но мы уже очень устали и морально были готовы к худшему.

В августе он получил отказ. Потом апелляция — тоже отказ. В тот момент я была в Калифорнии, он — в Аризоне. Мы надеялись, что нам разрешат совместную депортацию, но этого не произошло.

Обычно никто не знает точную дату: единственный признак — когда на планшете обнуляется счет. Это значит либо перевод, либо депортация. Мы рассчитывали, что в Марокко сможем получить паспорта и улететь в Стамбул. Но в конце августа мужа внезапно перевели в Луизиану, в детеншен «Александрия» — фактически рядом с аэропортом. Стало понятно, что это депортация. Через день меня тоже забрали — повезли автобусом в Аризону, в кандалах.

Оттуда меня отправили в Луизиану. Я прилетела в тот же аэропорт, где был муж, но меня отвели в женский центр в Белле. Там мне сразу сказали, что я сегодня лечу, и посадили в комнату с другими россиянками, которые ждали депортации. Я спросила, будут ли они пытаться сойти в Марокко, но они ответили, что летят через Египет и никто никого уже не отпускает. Мне стало по-настоящему страшно.

В итоге в тот день меня не депортировали — сказали, что есть проблемы с лекарствами. Меня оставили в Луизиане еще на несколько недель. Никто не знал, когда будет следующий рейс. Меня транспортировали в детеншены в разных штатах. Эти переводы и переоформления были самым изматывающим — каждый раз осмотры, документы, ожидание.

Через несколько дней после последнего перевода нас наконец вызвали на депортацию. Нас было около десяти россиянок. Забрали вечером, а в аэропорт мы приехали только под утро. Мы ждали, пока подготовят самолеты. Нас по очереди подвозили к разным рейсам: Куба, Эритрея, Гватемала. Мы сидели в автобусе в кандалах и ждали. Наш рейс оказался только в 15:00. На посадку сначала заводили мужчин, потом женщин.

Началась перекличка. Они путались в именах, не могли никого найти и начали угрожать, что, если кто-то не откликнется, нас оставят еще на три недели. Все были уже на пределе. В итоге оказалось, что людей с российскими паспортами просто рассадили в разных салонах и они не слышали, как их зовут. Меня попросили помочь: я ходила с офицером и называла людей. Только после этого мы наконец взлетели.

Летели очень долго: сначала на дозаправку в Пуэрто-Рико, потом в Каир. Мы думали, что там выйдем, но нас снова подняли в воздух — полетели в Катар высадить иранцев, потом вернулись обратно в Каир. Там нас расковали, отдали вещи, разрешили пользоваться телефонами. Нас передали египетским офицерам, которые сопровождали нас до самого самолета в Москву. Это был чартерный рейс только для депортируемых. Со мной летело около 45 россиян. Мы пытались упросить египетских офицеров отдать паспорта. Они даже не слушали. В руки паспорт я получила только уже в Москве.

У меня были смешанные чувства. С одной стороны, сильный страх. Я знала, через что уже прошел мой муж, и понимала, что меня ждет то же самое. Одновременно я ощущала накопившуюся усталость и даже облегчение от того, что наконец смогу позвонить родственникам, нормально поесть, помыться, просто оказаться дома.

Внутри был заранее отработанный монолог. Что я могу сказать силовикам, где могу промолчать, где притвориться, где соврать. У них всегда игра в доброго и злого, иногда в одном человеке. Сначала все очень дружелюбно: отпечатки пальцев, фото, ДНК. Шутки, вопросы ни о чем: как тебе Америка, как Москва, классно же дома, не Трамп ли с Путиным договорились о депортациях. А потом забирают телефон, уводят в комнату. Их там четверо: двое сзади, двое напротив. Пока одни копаются в телефоне, другой перед тобой заполняет анкету — имя, родители, учеба, работа. Какие-то бытовые вопросы, специально расслабляют. И в какой-то момент он просто достает бумажку и говорит: «А теперь давай поговорим серьезно». И дальше — конкретные вопросы: что ты подписывала, где участвовала, как к этому относишься сейчас. В этот момент ты просто выбираешь: либо начинаешь что-то объяснять, либо делаешь вид, что тебе политика неинтересна, потому что страшно, и просто хочешь уйти домой, чтобы тебя больше не трогали.

1 октября 2025 года я прилетела в Россию, и уже через 20 дней мы с мужем снова покинули страну. Сегодня мы в относительно безопасном месте. На этот опыт я вообще стараюсь смотреть позитивно. Кому-то очень тяжело принять, что он провел столько времени в заключении. А я, например, подтянула английский. Иногда шучу, что объехала Америку больше, чем среднестатистический американец: Лас-Вегас видела с высоты птичьего полета, была в Калифорнии, Луизиане, Сан-Диего. Да и Мексику мы хорошо исследовали. Там у нас появилось много близких друзей: кто-то попал в Америку, кто-то нет, кто-то получил убежище в Европе. Эти люди очень меня поддержали и стали мне по духу ближе, чем многие из прошлой жизни.

Сейчас я уже могу делиться этим опытом, веду TikTok, Instagram. Мне иногда пишут: мол, ты съездила посидеть в тюрьме, чтобы потом про это рассказывать. Нет, конечно. Просто это часть жизни, о которой почти никто не знает. Мало кто бывал в американской иммиграционной тюрьме, хотя в США через это проходят тысячи людей, просто не россияне.

Андрей (имя изменено), 33 года: «Главным было — сохранить ребенку голову»

Мы с женой и ребенком жили в Санкт-Петербурге. Я работал в электротехнической компании — мы занимались энергетикой, собирали оборудование.

Решение уехать мы приняли 24 февраля 2022 года. Не в тот же день, конечно. Сначала, как и многие, думали: это ненормально, такое не может долго продолжаться. Но очень быстро стало понятно, что гайки закручиваются и дальше будет только хуже. А потом начали сажать тех, кто против. Я тоже не молчал. Писал в соцсетях, высказывался публично.

Моя жена родилась в Украине, там до сих пор живут ее родственники. Мы были с ними на постоянной связи — слышали сирены, знали, что они с грудным ребенком бегают в подвал.

Сама жена работала в строительной компании, в офисе продаж. В какой-то момент коллеги решили написать на нее донос за то, что она не поддерживает происходящее, и ее уволили. Потом, кстати, эта же компания начала работать в Мариуполе, заниматься «восстановлением».

Нашему сыну Максму тогда было пять лет. В 2023 году в детском саду на какой-то праздник вынесли фотографию Владимира Путина. Максим сказал воспитателям, что это убийца, что он убивает украинских детей. После этого нас вызвали в садик на разговор.

Окончательно мы поняли, что дальше нельзя, перед Новым 2024 годом. Детсад подал жалобу на нас опеке. Мы забрали документы из садика, выписались из квартиры, переехали в центр города, чтобы опека не могла нас найти, и подумали: а что изменится, если Максим пойдет в новый детский сад? Ничего.

Из России мы выехали в Турцию и планировали с пересадкой в Бразилии добраться до Мехико. Когда мы пришли на регистрацию на следующий рейс в Стамбуле, нам сообщили, что другая сторона нас не принимает и все билеты дальше аннулировали. Таких случаев тогда было много — россиян разворачивали именно на этом этапе.

Нам пришлось вернуться в Россию. По прилете в Москву сразу попали на допрос ФСБ. Меня с ребенком отпустили, а жену, видимо из-за ее украинского происхождения, допрашивали до двух часов ночи. Проверяли телефоны, переписывали контакты, копировали данные.

В тот же момент я понял, что нам нужно срочно искать другой путь. Я читал чаты и понимал, что напрямую через Мексику в тот момент многие не проходят. Через три дня нас выпустили из страны без проблем. Мы сказали, что летим отдыхать на Кубу. Потом мы купили билеты из Кубы в Перу, а уже оттуда — в Мехико. При этом у нас на руках были обратные билеты в Россию на случай проверок. Все эти перелеты обошлись примерно в полтора миллиона рублей.

В итоге мы оказались в Мехико, где ждали дату перехода границы 63 дня. По местным меркам нам даже повезло, у кого-то это затягивалось на девять месяцев. Мысли вернуться не было ни разу. Жили мы в центре Мехико, в районе улицы Амстердам, где много европейцев и американцев. Там дороже, но безопаснее, а с ребенком это было принципиально. Максим воспринимал это как длинный отпуск: мы ходили в парки, гуляли и старались сделать так, чтобы он не чувствовал тревожного ожидания.

Когда мы наконец получили дату в приложении CBP One, за две недели до перехода мы полетели в приграничный город Хуарес. В аэропорту Мехико нас остановили, забрали паспорта, но с подтверждением даты перехода пропустили.

В начале июня 2024 года мы перешли границу. Хозяин квартиры, у которого мы жили, отвез нас к переходу. Он сам американец, пожелал нам удачи и уехал. Мексиканские пограничники пропустили без проблем, а на стороне США нас завели в большой зал ожидания. Он выглядел почти как МФЦ: стойки, много стульев. В этот временной слот зашло около 160 человек. Мы были единственными из России, все остальные латиноамериканцы.

Потом у нас сняли отпечатки пальцев, сделали фотографии, взяли биометрию и образцы слюны у всех, включая ребенка. После этого прошло еще несколько часов. Людям начали выдавать документы, и они уходили на выход, и только к нам и еще одному венесуэльцу вышел сотрудник и сказал: «Вы — со мной». Он объяснил, что по нашей анкете нет ответа из Вашингтона, поэтому нас не могут выпустить. Нужно подождать в специальном месте. Сколько дней — неизвестно.

Нас перевели в зону содержания. Там было много семей из России и стран СНГ в такой же ситуации. Всех по очереди вызывали на короткие допросы. Нас тоже быстро допросили и вернули обратно.

Это были камеры: мужчины отдельно, женщины и дети отдельно. В комнате человек 20. Давали тонкий коврик для йоги и фольгу, чтобы укрываться. Было холодно. Свет не выключался никогда. Сколько времени проходит — не понимаешь. Очень тяжелое ощущение.

Все это время я был отдельно от жены и ребенка. Через три дня у нас забрали ребенка. Меня завели в помещение — там была моя жена. Она уже знала, что его забирают, и складывала ребенку пакет с одеждой. Сказала мне: давай спокойно объясним, что он едет в лагерь и мы скоро его заберем. Не будем здесь истерить, драться, качать права, мы все равно ничего не изменим, а ребенку можно нанести вред.

Я не был к этому готов. Абсолютно. Но согласился, потому что в тот момент главное было одно — сохранить ребенку голову. Нам сказали, что его поместят в учреждение для детей до тех пор, пока будет рассматриваться наше дело. Я спросил, сколько это может длиться: неделю, месяц, год. Ответа не было. Это стало неожиданностью даже для нашего адвоката, которого мы наняли еще до перехода границы. Он потом говорил, что за двадцать лет его работы такого никогда не происходило.

Меня отправили в иммиграционную тюрьму на сутки раньше, чем жену. Дальше все было, как в американском кино: наручники, руки пристегнуты к цепи на животе, на ногах кандалы. Нас, мужчин, погрузили в автобус с решетками, такой желтый, как школьный, и повезли в детеншен «Отай-Меса» в Калифорнии.

Сначала меня поместили в так называемый карантин. Почти две недели полной изоляции. Камера на четыре человека. Выходить нельзя, звонить нельзя, никакой информации вообще. Со мной были мексиканец, венесуэлец и афганец. Все говорят на разных языках. С английским тогда было тяжело. Латиноамериканцы почти не говорили по-английски. Мы с семьей знали только самый базовый уровень — спросить дорогу, что-то объяснить в быту. Политическую беседу я бы не поддержал. На допросах всегда был переводчик.

После карантина перевели в общий блок. Там было около 120 человек, комнаты с двухъярусными кроватями и общая зона. И уже там я ждал «интервью на обоснованный страх». Через месяц мы узнали, что прошли его положительно. Нам назначили суд, но из тюрьмы не выпустили.

Именно в тот момент россиян начали массово оставлять в детеншенах даже после успешного интервью. Когда я только туда попал, вокруг были в основном мексиканцы и латиноамериканцы, все говорили по-испански. Русскую речь слышал от силы от двух-трех человек из Кыргызстана и Казахстана. А через три месяца почти весь блок уже говорил по-русски.

Все это время мы с женой виделись по часу раз в неделю. Максиму звонили каждый день. Нам очень помогли друзья. Они нашли номер, по которому мы смогли звонить ребенку. Его поместили в приемную семью. Относились к нему плохо. Ребенку шесть лет, а от него требовали не шуметь, заставляли доедать. Один раз его ударили по руке за то, что он рано утром играл машинкой и гремел. Мои друзья начали звонить во все инстанции. В итоге удалось связаться с социальным работником. После этого его перевели в другую семью — там отношение было нормальным. А еще через месяц мои друзья получили разрешение забрать его к себе в Финикс, штат Аризона.

В августе 2024 года у нас был так называемый мастер-суд. Это первое заседание, на котором ты формально заявляешь, чего ты хочешь. В нашем случае — подать заявку на убежище. Но тогда мы еще тянули время в надежде, что нас выпустят под parole и мы сможем добиваться разрешения остаться в стране вне детеншена, поскольку в тюрьме судьи более жесткие. Однако где-то в сентябре стало ясно, что никого не выпустят. Тогда мы подали прошение об убежище.

15 сентября нас снова этапировали. Меня отправили в Техас, жену — в Луизиану. Через месяц жену тоже перевели в Техас, но в другой детеншен, далеко от меня. До этого мне казалось, что в калифорнийской тюрьме были тяжелые условия, но потом я понял, что это был почти курорт. В Калифорнии были открытые пространства, двор, где можно ходить, столы, иногда выводили в спортзал поиграть в баскетбол. В Техасе — камера на 12 человек, нас никуда не выпускали.

С этого момента мы начали судиться по-настоящему. Кейс мы собирали с адвокатом буквально по кусочкам. Очень помогали друзья. Ты сидишь без интернета, без доступа к информации. У тебя есть только телефон, по которому можно что-то рассказать, и планшет, где можно написать текст.

За все время я заплатил почти $30 тысяч адвокатам. В какой-то момент я обратился ко второму адвокату, женщине, с которой меня познакомили уже в детеншене. Мне сказали, что она помогла выйти из тюрьмы под parole одной семье с детьми. Адвокат согласилась мне помочь бесплатно. Утром 17 декабря 2024 года меня неожиданно вызвали. Офицер сразу сказал, что он приехал рассматривать не мою депортацию, а мой выход из тюрьмы. Ничего себе!

В итоге я вышел только 2 января. В день освобождения за мной приехала транспортная полиция. Меня одного повезли в офис в Хьюстоне. Там надели GPS-браслет на ногу, после чего те же офицеры повезли меня в аэропорт. Они остановились прямо у главного входа. Меня вывели из машины — в наручниках, в кандалах, лицом к автомобилю. Люди вокруг смотрели так, будто только что отпустили особо опасного преступника.

По-настоящему свободным я почувствовал себя, когда зашел в Wendy’s и заказал бургер и салат с овощами. За все время в детеншене ты вообще не видишь ни огурцов, ни помидоров, ни нормальной еды — одна фасоль, все острое. После этого я ходил по аэропорту и искал розетку, чтобы зарядить телефон. Первым делом позвонил маме, потом друзьям.

В аэропорту Финикса меня ждали друзья с ребенком. Когда я увидел сына, были слезы. Он тоже плакал.

Друзья заранее сняли для нас номер на несколько дней. У них мы жить не могли, у меня аллергия на собак. Потом довольно быстро я нашел квартиру, несмотря на то что из документов у меня были только водительские права и выписки из банка страны СНГ.

Финикс — это такая одноэтажная Америка. Здесь много испаноязычных, город близко к Мексике. Максим пошел здесь в первый класс. Иногда он жалуется на школу, а я смеюсь и говорю: тебе бы сначала в первый класс в России сходить, чтобы было с чем сравнивать. Школа здесь очень поддерживающая. Учителя знают нашу историю, относятся с большим вниманием. Мне постоянно пишут в специальном приложении, если Максим был расстроен, если что-то случилось, я всегда в курсе. Домашних заданий не задают. Каждое утро за ним приезжает желтый автобус — как в фильмах.

Сейчас Максим уже лучше говорит по-английски, чем по-русски. Иногда это очень смешно. Может сказать на русском: «Папа, поставь мне еду» или «поставь мне штаны». По-английски это один и тот же глагол put.

Первое время я подрабатывал как handyman — «муж на час». Делал мелкие работы, в основном по знакомым. Сейчас я устроился работать к ребятам, которые занимаются машинами. Платят $20 в час. Сначала у меня были амбиции, но, когда стало понятно, что у жены все может закончиться депортацией, это ушло.

Супругу вытащить из детеншена не удалось. Та же адвокат пыталась, но к тому моменту сменилась власть в стране, и всевозможные лазейки закрылись. Суды были очень тяжелые. Создавалось ощущение, что просто искали формальный повод для отказа. Один из таких поводов был связан с Украиной: прокурор заявил, что моя жена родилась там и, по их логике, у нее сохраняется украинское гражданство (подтвердить его отсутствие она не могла), а значит, она должна отдельно доказывать угрозу еще в Украине.

После этого наш общий кейс разделили, мне назначили отдельное разбирательство в 2027 году, а у жены продолжились суды, которые в итоге закончились депортацией через Египет 7 декабря 2025 года и запретом на въезд в США на 10 лет.

Сойти с рейса в Египте было нельзя. Еще в США российский консул лично пересчитывал людей по списку прямо в самолете. В Домодедово их сразу повели на допросы. Вызывали по одному. Часть людей после коротких вопросов отпустили. Мою жену оставили. Телефона у нее не было — проверить было нечего. Тогда начали давить психологически, пытались вывести на слова про политическое убежище. Она отвечала размыто, мы договорились заранее: не спорить, не конфликтовать. В конце сказали, что будут знать, где она находится, как только оформит сим-карту, и добавили: «Очень ждем вашего мужа».

В России она задержалась недолго, покинула страну буквально через пару недель.

Я спросил адвокатов, сколько времени займет, если я выиграю суд и попробую вернуть жену. Он сказал, что в лучшем случае около четырех лет. Суд, возможная апелляция, потом грин-карта, потом воссоединение семьи. И все это без гарантий, с огромными затратами и с ребенком на руках. Я понял, что так жить нельзя. Ребенок не может расти без мамы. Я подал прошение о добровольной депортации. Это означает, что я сам уезжаю из США и могу выбрать страну, которая готова меня принять. Ответа пока нет.

Сын не хотел бы уезжать из Америки, но к маме он хочет больше всего.

Ольга (имя изменено), 59 лет: «Мы попали под Трампа, который нас переехал»

Мы из Подмосковья. Я занималась рекламой, муж работал в частной юридической компании. У нас две взрослые дочери.

В нашей семье никогда не было телевизора, мы еще в 2012 году принципиально отказались от него. Дети росли без пропаганды, с интернетом, с YouTube. Муж всегда был политически активным, еще с Болотной площади, потом как наблюдатель от партии «Яблоко». С 2019 года он ведет YouTube-канал политической направленности, сейчас у него уже около 120 тысяч подписчиков.

24 февраля стало шоком. Настолько сильным, что я какое-то время просто не могла нормально существовать. Казалось, что вот сейчас начнутся переговоры, что это быстро закончится. Но тогда мы еще не осознавали масштаба происходящего. Дочери уехали из России почти сразу после начала войны. Они открыто выступали против, ходили на антивоенные акции, и мы их в этом поддержали. Мы с мужем остались. Нам за пятьдесят, и в таком возрасте решение уехать дается гораздо тяжелее.

В марте 2022 года мужа уволили с работы за антивоенную позицию. На моей работе многие не поддерживали войну, но почти никто не говорил об этом вслух. Это было такое молчаливое несогласие. Переломный момент наступил через два года, когда в апреле 2024 года к нам пришли из органов с вопросами. Мужа в тот момент не было дома. Мы поняли, что дальше тянуть нельзя. Он экстренно покинул Россию, практически не заходя домой.

Мы знали, что существует легальная процедура CBP One, которая позволяет попасть на территорию США и подать прошение. Младшая дочь к тому времени перебралась в Америку. Поэтому муж полетел в Мексику. Я уехала не сразу. Мне нужно было срочно решить финансовые вопросы — у нас не было накоплений, поэтому я буквально за месяц продала недвижимость и после этого тоже покинула Россию.

Это было очень тяжело. Я не знала английского, мне за пятьдесят, и подобного заграничного опыта у меня никогда не было. Это стало моим первым в жизни большим путешествием. Маршрут был сложный. Сначала я провела три дня на Кубе, потом около недели в Доминиканской республике. На каждом этапе нужно было иметь билеты дальше, без этого просто не сажали на самолет. Это был постоянный стресс: все время боишься, что тебя развернут. Чтобы снизить риски, я придумала легенду — говорила, что интересуюсь латиноамериканскими художниками. Это была не совсем выдумка: я была, например, в арт-музее на Кубе и осталась под приятным впечатлением от экспозиции.

Мы жили в Мехико, в достаточно безопасном районе. Старались никуда далеко не выезжать — визы у нас уже были просрочены. Мы просто ловили дату и спокойно ждали. Все это время я учила английский, а муж продолжал свою YouTube-деятельность.

Мексика нам очень понравилась. Мексиканцы оказались невероятно доброжелательными, улыбчивыми, гостеприимными. Наши соседи, узнав, что в квартире живут русские, даже выучили несколько слов по-русски — это было весьма приятно.

Мужу, конечно, было тяжелее. Он уехал в большем стрессе и отчетливо понимал опасность своего положения. Я старалась его поддерживать. Но чем дольше мы ждали, тем сложнее становилось. Месяцы ожидания в Мексике — это дорого. Доходов у нас не было. Параллельно появлялись новости, что россиян стали задерживать и помещать в тюрьмы. Но обратного пути не было. Мы понимали, что у нас реальное преследование, публичность, антивоенные посты — не сиюминутные, а начиная с 2019 года. Поэтому мы продолжали ждать.

Спустя девять месяцев мы поймали дату. После ее подтверждения мы могли спокойно передвигаться по Мексике — вопросов к нам не возникало. Переход был в конце ноября 2024 года, через пограничный пункт Мехикали.

В шесть утра мы пришли на границу с ощущением радости, но и с пониманием того, что, скорее всего, нас задержат. Тогда еще были случаи, когда россиян выпускали под parole через месяц-три после судов. Мы надеялись на это. Мы заранее нашли адвокатов, оплатили их услуги, передали все документы.

Через пункт перехода заходило 25–30 человек, мы были единственными россиянами. И только нас заковали в наручники и кандалы и, как опасных преступников, отвели в бордер. Там нет кроватей — только маты и тонкие блестящие одеяла, как у спасателей. Мыться водили на три минуты. Питание было плохим: утром почти ничего, днем кусок пиццы, и только вечером горячий ужин. Нормальные зубные щетки не давали — только поролоновые.

Я провела там 21 день, а мужа отправили в детеншен уже через три-четыре дня (мест в женских юнитах было гораздо меньше, поэтому приходилось ждать). Это было очень тяжело. Условия совершенно не подходили для такого срока. В женской зоне практически все были россиянками разного возраста.

Нам, можно сказать, повезло: мы попали в калифорнийскую иммиграционную тюрьму «Империал» с наиболее гуманными условиями. После бордера детеншен сначала казался почти раем. Нас три раза в день кормили горячей едой, давали фрукты. Были кровати с одеялами, на которых можно было спать. Здесь были какие-то кружки — английский, йога, зарядка. Каждый день нас выпускали гулять на полтора часа — за колючей проволокой, но на свежий воздух.

В женском юните из 64 человек 54 были россиянки. Надо отдать должное — была полная дисциплина. Никаких скандалов, криков, конфликтов. Мы хотя бы могли спокойно спать по ночам. Кстати, за это время мы сильно пополнили тюремную библиотеку: заказывали книги на русском, просили родных присылать их, и в итоге в библиотеке появился целый фонд русской классики.

Но тюрьма все равно оставалась тюрьмой. Многое зависело от конкретного офицера. Обыски, постоянные проверки, нельзя было оставить даже лишнее яблоко — либо съешь, либо выбрось. Проблемы со здоровьем в тюрьме есть у всех. К обычным врачам попасть еще можно, а вот к стоматологу нужно ехать в другой детеншен. Я на это не решилась, был риск, что там тебя просто оставят. Поэтому я терпела до боли.

Также у меня был острый приступ, похожий на аппендицит. Экстренная помощь в таких случаях — целая эпопея. Там не любят внезапные ситуации: нужно вызывать старших офицеров, оформлять документы. Офицер даже сказал мне тихо: «Вы видели, как латиноамериканки просят помощь? Они плачут, падают, и им сразу помогают. Почему вы не плачете?» Я ответила: «У нас так не принято». В итоге помощь мне все же оказали: отвезли в госпиталь, сделали анализы, показали врачу. Я за это благодарна.

У мужа была тахикардия. Ему также оказывали помощь. В целом, помощь получали все, кому она была нужна. Кому-то — психиатрическую. Условия очень тяжелые, многие впадают в депрессию, принимают антидепрессанты.

До инаугурации Трампа некоторых женщин с детьми еще выпускали из тюрьмы, но потом это прекратилось. После этого выйти можно было только через суд. И суды начали намеренно затягивать.

Наш мастер-суд, на котором мы подали форму на политубежище, прошел в январе 2025 года. Основное заседание сначала назначили на апрель, но потом судья перенес его на июнь. У нас был общий кейс, я шла как приложение к мужу. Суд состоял из двух заседаний. Второе было формальностью: после выступления свидетелей (я была свидетелем) сразу зачитали уже заранее написанное решение.

Больше всего поразило поведение судьи. Я даже не могу назвать это судом. В решении он прямо сказал, что нас депортируют в Россию, чтобы мы «искупили свою вину перед Путиным». Это было сказано дословно. Формально у нас была возможность подать апелляцию. Но это означало бы еще месяцы в тюрьме, большие деньги и почти нулевые шансы. К тому моменту мы провели в заключении девять с половиной месяцев. Поэтому мы приняли решение не подавать апелляцию, и в середине сентября 2025 года нас депортировали. Когда об этом стало известно, один из офицеров сказал моему мужу: «Вы хорошие люди, такие нужны Америке. Когда Трамп уйдет — возвращайтесь».

Депортация — это жестко. Наручники, кандалы, отдельный вход в самолет, сопровождают, как преступников. Телефоны не отдавали. Летели в Марокко через Вашингтон: в самолете без наручников, но без каких-либо поблажек — ни телефонов, ни личных вещей. В Вашингтоне нас снова сняли с рейса, заковали и отвезли в приемник. Те же маты, те же одноразовые одеяла. Практически без еды. До рейса в Марокко нас больше не кормили. Нас с мужем держали по отдельности.

В Касабланку нас отправили коммерческим рейсом. Нам заранее говорили, что там есть шанс не лететь дальше в Москву, если удастся договориться и купить билеты в третью страну. Как только мы прилетели, мы сразу попросили на это разрешение. Офицер пошел навстречу. Нам отдали телефоны, отвели в зал ожидания и сказали: покажите билеты в Турцию — тогда вас выпустят. Интернет там работал плохо и всего несколько минут. Нас выручили дети, они не спали сутки, ждали связи и сразу купили нам билеты. Офицер лично проводил нас до трапа, отдал паспорта, и на этом все закончилось.

В Турцию мы прилетели уже другими людьми. После тюрьмы теряются элементарные социальные навыки. Ты выходишь из нормальной жизни и вдруг не понимаешь, как в ней снова быть: где выключать свет, как разговаривать с людьми. Первое время мы просто ходили, смотрели вокруг, нюхали цветы и много спали. Пробовали еду, чувствовали вкус, жили в человеческих условиях.

Вариантов, куда поехать, оставалось немного. В Грузии мы никогда раньше не были и никогда ее не рассматривали как направление миграции. Но мы знали, что там много русскоговорящих, что можно найти работу, что пора начинать зарабатывать, а не только тратить последние деньги. Мы просто поехали посмотреть — и остались. Нам здесь понравилось, здесь мы чувствуем себя комфортно, хотя и не безопасно.

Шансы на получение убежища в США у нас были, мы просто попали под Трампа, который нас переехал. Будем ли пытаться еще? Пока мы не готовы еще раз рисковать и снова оказаться в тюрьме на год.

Я поменяла все. Начала новую жизнь. Английский у меня сейчас значительно лучше. В магазине я уже автоматически говорю на английском, если люди не говорят по-русски. Я знаю простые фразы, а главное, у меня пропал комплекс из-за языка. Даже если я чего-то не знаю, я могу объяснить жестами или словами и чувствую себя спокойно и уверенно.

Сейчас я открыла для себя совершенно новую специальность и теперь работаю в сфере недвижимости. Посмотрим, как у нас получится адаптироваться. Мужу сложнее. Пока мы просто присматриваемся к стране и к тому, что здесь происходит. Потом будем принимать решение, остаемся здесь или нет.