«Он горел в коридоре, а они смеялись». Как в российских тюрьмах содержат украинских военнопленных

Родом из Новомосковска Днепропетровской области. Закончил военное училище, уволился в 1993 году, занимался изготовлением мебели. В сентябре 2022 года добровольно ушел на фронт командиром танкового взвода. В Херсонской области в результате атаки на его танк попал в плен.

После обыска нас всех, кого взяли в плен, скинули в яму. Мы там просидели до утра — раздетые, связанные, — а утром уже нас на КамАЗе отвезли на допрос. От нас пытались узнать информацию про часть, про цели наступления. Позже нас перевезли в Новую Каховку — в бывшие гаражи СБУ. Там дали несколько пайков на двадцать человек. Оттуда на следующий день перевезли в Геническ. Кормили очень скудно, иногда забывали это делать. Раненых возили куда-то на перевязки. Нас продержали там около недели. Потом погрузили в КамАЗ, и старший прапорщик сказал: «Радуйтесь, хохлы, вчера мы сделали жест доброй воли, оставили Херсон».

В Севастополе содержали в военно-морском училище имени Ушакова. Один этаж, где была казарма, переоборудовали для военнопленных, поставили решетки на окна. Но там было нормально. Нас помыли, переодели, подстригли. Не били, не издевались. 

10 января 2023 года загрузили в самолет с завязанными руками и глазами. Приземлились в Камышине, Волгоградская область. Нас доставили в СИЗО-2.

На приемке отделили офицеров от рядовых и сержантов. Я был в группе офицеров, поэтому приемку проходил первый. Побили сильно. Два раза меня прогнали через строй. Потом выяснилось, что мне повезло, что я был первый, — они еще не разогрелись. После меня было хуже — били сильнее. 

В камере было уже два человека, которые приехали туда раньше. А помещение всего на двоих и рассчитано. Вообще в изоляторе и гражданские были, но у меня в камере были только военные. Офицерская камера, спецблок.

Из камеры размером 3×6 метров, с отгороженным «очком», выводили только на допросы и в баню, прогулок не было. В камере — видеонаблюдение. Две двухъярусные кровати, между ними проход 70–80 см. Всё металлическое. Передвижение в камере только по одному. То есть, один может ходить, а остальные в это время должны сидеть на втором ярусе. На первом не разрешалось, потому что не видит видеокамера. После суток такого сидения ноги опухали. Протекала канализация, камеру затапливало раза два в неделю. Звали охрану, откачивали. Поначалу реагировали быстро, а потом забывали.

С допросами всё было гораздо жестче. Первое время они были часто. Допрашивал местный оперативник. На голову надевали мешок и били ногами, руками, дубинками. Оперативник был постоянно в балаклаве, моложе сорока, среднего роста, плотный. Применял все средства: «тапики», электрошокер, дубинки, удушение, просто избиение. У него были помощники. Они друг друга называли «коллега» — без имен. 

В среднем каждого допрашивали примерно полчаса. Но иногда допросы и пытки затягивались, если на человека была «информация»: сведения о «преступлениях». Особенно это касалось мариупольских ребят, которые долго были на передней линии фронта. Им пытались инкриминировать преступления против гражданского населения, а также добивались, чтобы они давали «информацию». Иногда «брали на пушку» кого-то (мол, на тебя есть инфа), и требовалось себя или кого-то оговорить.

На таких жестких допросах я был два раза. Потом еще — раз в неделю, а позже — раз в три месяца: вызывали, допрашивали, снимали. Потом еще водили на допросы, придумывали какой-нибудь очередной ход вербовки. Создавали очередной «добровольческий батальон». За четыре месяца до обмена записали кино, якобы я даю согласие на добровольное вступление в батальон для борьбы с украинским режимом. 

Одновременно ребят из бригады мариупольской национальной гвардии, в состав которой входил «Азов», начали перекрашивать под «азовцев». Им шили дела и объясняли: «Вы как азовцы с уголовным делом быстрее попадете на обмен». Насколько я знаю, после двух обменов, никто из НГУ «Мариуполь» и «Азова» в обмен не попал. Наверное, ждут суда.

За три года, которые я провел в Камышине, многие умерли. Люди умирали после избиений или потому, что не получали вовремя медицинской помощи. В камере напротив ночью умер человек по кличке Цыган, сказали, что неудачно упал.

Когда через два года нас начали выводить на прогулки, стало больше информации, и по слухам, из-за пыток и болезней умерло не меньше 20 человек. Было много туберкулезников и сердечников. Несколько раз попадали на прогулку с гражданским из-под Киева. Он был психически больной, и тоже умер в СИЗО-2.

«Азовцы», которые прошли через Таганрог, говорили, что на «приемке» забили насмерть восемь человек. «Азовцев» за людей не считали, называли фашистами. Была цель — сломать, чтобы у них не осталось ни малейшей воли к сопротивлению. В Камышине ты хотел есть и спать — больше ты не хотел ничего.

Кормили так, чтобы не умер. До плена я весил 70 кг. А в СИЗО — 56 кг. Некоторые по 40 кг сбрасывали. Приезжала комиссия, мы стояли к ним спиной. Они между собой переговаривались: мол, что вы с ними сделали, почему они так выглядят? Раздевали, рассматривали, искали синяки.

В конце 2024 года отношение поменялось. Стали выводить на прогулку, сначала раз в неделю, потом каждый день — видимо, готовили к обменам, улучшили рацион. Кажется, поменяли «кума» — начальника зоны. Он заходил в камеру, рассказывал, что война скоро закончится, будем жить дружно, поэтому решили вас немножко подкормить, даже давали дополнительные сухари, а пару раз дали салат.

В начале же была одна баланда. В воде могла плавать пара листов капусты, чуть-чуть картошки. Многое зависело от камеры — раздача с тебя начиналась или заканчивалась. Как правило, первые камеры были самые голодные. Есть надо было очень быстро. Если четыре человека в камере, то два едят, два ждут очереди. Поели, поменялись, поели, быстро помыли посуду и сдали. Не успел — побьют. Могли в следующий раз уменьшить пайку или не накормить.

Заставляли петь русский гимн,  учить патриотические стихи и песни — это одна из пыток. Песни постоянно звучали через громкоговоритель, а перед отбоем каждый день — обязательно гимн.

Подъем в 6:00 утра. Встали, быстро оделись, построились, застелили. На умывание могли дать время, а могли и не дать. Сходить в туалет, зарядка — полчаса. После зарядки — завтрак, обед в 12. До обеда выводили на допросы или же просто оставляли сидеть в камере. В камере не было ничего, чем бы человек мог бы себя занять: ни бумаги, ни ручки. 

Через два года начали выдавать книги — одна книга на троих. На этаже появились шахматы и домино. Раз в две недели в камере была игра. Выдавалась на сутки — и потом ходила между камерами. После обеда могли быть допросы. Зарядка после обеда. Еще раз. Зарядки были примерно в день по полчаса. Однажды мы шесть раз в день делали зарядку.

Были упражнения, которые разрешались, а были и такие, которые запрещались — правила постоянно менялись. Силовых упражнений быть не должно — таких, как отжимание или подтягивание. Приседания тоже сперва запрещались. Потом наказывали приседаниями. Могли приседать всю зарядку. В среднем за полчаса присесть можно 850 раз. Потом запретили приседать. А потом опять разрешили. Если им казалось, что ты боевой прием отрабатываешь — что-то вроде боя с тенью — били сразу всю камеру.

Еще беседы были. Нам рассказывали, что Украины уже нет. Половина отойдет России. Всё, что останется, — Польше: будете под по ними или под нами. Но учитывая, что в Севастополе у нас новости были, мы немного информацией владели, делали сами анализ. Во всяком случае карту военных действий мы видели.

В конце 2025 года включили радио, в каждой камере — динамик. Во время приема пищи полчаса радио «Вести». Крутили русские песни, «Историю» Карамзина, плюс сводки времен Второй мировой войны.

О дальнейшей нашей судьбе говорилось по-разному. Обычно так: отсидите лет по восемь — те, кто не виноват в военных преступлениях, — выйдете и будете жить уже в России.

Переписка была запрещена. Вообще бумага, ручки, карандаши, очки запрещены. Один человек из моей камеры получил письмо от мамы, написанное полгода назад. Больше таких случаев я не знаю. Но мы верили, что все-таки попадем на обмен, что Украина выдержит. Как и ненависть, которую они сами в нас воспитали. Наверное, самое сильное чувство, которое там было.

Мы слушали по радио, что была встреча в Турции, договорились об обменах. Мы надеялись, что обязательно будет обмен после Дня Победы. Для них это такое знаковое событие. Обычно перед обменом давали форму привести в порядок. Обуви у них не хватало — берцы уже никому не доставались.

Перед обменом мне выдали форму, через два дня забрали. Но через пару дней опять дали. И я понял, что на этот раз я все-таки поеду на обмен. Вечером перевели в другую камеру — к тем, кого тоже должны были обменять. Нас было 12 человек. Тогда я поверил.

Ехал в одном автозаке с парнем, который позже дал интервью. В нем, помимо прочего, он рассказал про Колю Бруева, которого насмерть забили в изоляторе. С Колей Бруевым я какое-то время сидел в одной камере. Его позывной был Хохол, он бывший борец ММА. Учитывая его спортивное прошлое, у него было много наколок на теле. К тому же он был азовец, у него на ногах были татуировки. В СИЗО-2 его просто убивали. Накануне нашего обмена ребята сказали, что Колю уносили на носилках, что он «груз 200». Наш палач, комендант Аникеев, говорил, что «отправил Колю к Бандере».

Старший прапорщик Иван Алексеевич Аникеев — комендант зоны. Вместе с начальником оперчасти он занимался пытками и убийствами. Аникеева называли «банщиком», «сварщиком». Он был местный палач. Его ненавидели все. Он людей забивал до смерти. 

Самое страшное, что было в Камышине, — это баня раз в неделю. И туда еще надо было дойти. Ты постоянно передвигаешься под надзором дежурного и спецназа. За любую «неправильность» ты мог получить и ногой, и рукой, и дубиной, и шокером. А основное мероприятие происходило в бане. Ты быстро сполоснулся и стоишь голый в предбаннике в позе «полтора», нагнувшись, руки за голову, с закрытыми глазами. А Аникеев с тобой «проводит работу».

Никто из бани не выходил не обработанный. Не насиловал — бил по голове, почкам, печени. Применял электрошокер, на нем была надпись «Красавчик». По голому телу электрошокер «работал» особенно больно. У меня на спине от него долгое время оставались следы. 

Потом, видимо, электрошокер запретили, но Аникеев обрабатывал дубиной — металлопластиковой трубой. Он с ней не расставался.

Киевлянин, закончил Киевский военный лицей имени Ивана Багуна и Военный институт киевского университета имени Тараса Шевченко по специальности «Финансы и кредит». Служил начальником финансовой экономической службы в 501 -м отдельном батальоне морской пехоты. В 2019 году переведен на должность начальника финансовой экономической службы 3-й отдельной бригады морской пехоты (базируется в г. Николаев). Когда началась полномасштабная война, бригада находилась в Мариуполе. Иванов отправил подчиненных в Николаев, а сам остался в Мариуполе. Во время битвы за город Иванов по заданию начальства организовывал две попытки прорыва их части через российское окружение, и во время второй, в апреле 2022 года, был взят в плен.

Они нас приняли и сказали: «Всё, украинские военные, вы в плену, вас никто не убьет». Со мной было еще два офицера. Осмотрели наши вещи, завязали руки, завязали глаза. Привезли в свой ротный опорный пункт (РОП). Оттуда перевезли в ангары, где я увидел других пленных из нашей бригады. 

В ночь на 15 апреля мы сели в маршрутки, и нас повезли в Оленовку <украинское название — Оленівка, до 1978 года — Еленовка — The Insider>. Мы ждали, когда нас куда-то выгрузят. С нами были срочники из ДНР. Говорили: «Сейчас поедете в Оленовку, там проверят и обменяют». Понятно, что срочники ничего не знали. При подъезде слышим крики. Уже когда подъехали, то увидели, почему кричат и кто кричит. Узнали, что такое в понимании больного мозга «приемка». 

Ты выходишь из маршрутки, стоят двое в синей форме. Один спрашивает фамилию, имя, отчество, звание, должность. Пока ты это произносишь, второй сзади тебя кулаками бьет по почкам. Ты залетаешь в большой прогулочный дворик через «коридор». Слева и справа стоят «товарищи» в синем. У каждого из них в руках цепь или ремень или черная резиновая палка. Пока ты пробегаешь через «коридор», каждый пытается тебя ударить. Потом становишься к стене на «растяжку» — руки на стену, ноги шире, тебе отбивают ноги, ты стоишь, ждешь, пока дойдет до тебя очередь. Потом ты бежишь опять по «коридору», забегаешь в двухэтажный большой барак. Там на втором этаже записывали фамилию, имя, отчество, должность, звание. Ты выходишь в коридор, становишься к стене, и тебя уже должны завести в большое помещение. И я начал понимать, что такое плен. 

У меня была форма «пиксель», на ней — сине-желтый флаг  Украины. Один из этих ДНРовцев принимает, срывает с меня флаг, говорит: «Жри». Я: «Не буду жрать». Он кинул флаг Украины на землю, растоптал его. Говорит: «Видишь, что я с твоим флагом сделал?» Я ему: «Потому что ты завидуешь. У моей страны хоть флаг есть. У тебя нет Родины, нет флага. Ты — русская подстилка». Пару секунд — и зашло еще пять его товарищей: кто с ремнями, кто с цепями, кто с палками. И, короче, мне объяснили, что так разговаривать нельзя. Избили.

Нас — примерно 800 человек — завели в это помещение. Дышать там было нечем, люди теряли сознание. По-моему, пару человек умерло на «приемке». Еще собак пускали. Там у них была «зеленая» — то есть полное разрешение на всё. 

Потом, когда это всё закончилось, зашел их старший, сказал: «Так, это всё положняк, так должно быть. Там внизу туалет». Воды не было — они сами сказали, что в первую очередь разбили коммуникации. Говорят: «Воду мы вам принесем. Завтрак, обед, ужин будет». По команде выходим на территорию прохожего дворика и строимся. 

В Оленовке мы находились неделю. Это было фильтрационное учреждение, где отделяли офицеров от рядового и сержантского состава. Приходили наши ребята из полиции Мариуполя, их тоже взяли в плен, и они на территории тюрьмы с администрацией работали по заполнению данных. 

В ночь на 22 апреля меня с ребятами погрузили на военную технику. Глаза, руки завязали скотчем и повезли. Сказали, что везут в Россию на пару месяцев: «Сейчас всё закончится, и поедете домой, только проверим вас на наличие военных преступлений. Кто не совершал военные преступления, тому бояться нечего». 

Мы приехали на аэродром недалеко от Таганрога. Сказали: кто младший лейтенант и ниже по званию — в одну сторону, а остальные — офицеры — в другую. Их отобрали, посадили в самолет — они улетели. Мы стояли ждали и после этого услышали, что приехала какая-то военная техника. И первое, что нам сказали: «Вы что, фраера? Какого вы держите руки в своих карманах? Ничего, мы сейчас вас научим родину любить». Избили и закинули в прямом смысле в эту военную технику. Так, что обувь слетала с ног. А почему обувь слетала? Это тюремные заморочки страны, которая не хочет прогрессировать. У них ремни нельзя, шнурки нельзя, руки в кулаки сжимать нельзя, слово «мусор» у них под запретом. Так нас повезли в город Шахты, недалеко от Таганрога, в СИЗО-2.

Там тоже приемка: «коридор», отпечатки пальцев, ногти, зубы, слюна. Полное мародерство — забирают всё, что у тебя есть. Меня избили пять-шесть спецназовцев, затем переодели в тюремную робу и закинули в камеру. Я понял, что попал в совсем другую страну, где у тебя вообще никаких прав нет.

У нас в камере было три человека. Камеры небольшие. Утром и вечером — проверка. Ты выбегаешь к стене на «растяжку». Тебя якобы металлодетектором обыскивают — чтобы не было никаких запрещенных предметов. В это время тебя избивают, пока ты не упадешь. Это происходило практически каждый день. 

Был один нормальный допрос Следственного комитета, его проводил подполковник. Он задавал вопросы: где родился, крестился, кем служил, о Мариуполе спрашивал. 

В этом СИЗО также круглосуточно находился старший следователь, всё время пьяный. Особые приметы — на руке татуировка в виде розы, распухшая морда, по всему лицу угри, большие уши, а голос — как у прокуренного медведя. Он ходил по коридору и кричал: «Вы здесь никто, про вас здесь не знают, я могу сделать с вами, что захочу».

Он выбирал кого-то из нас и водил на свой допрос. Вопросы были те же самые, что задавал Следственный комитет. Только порядок был другой. Тебя выводят из камеры, сразу объясняют, что будет с тобой, если ты будешь врать или что-то умалчивать. То есть избивают еще перед допросом и закидывают к этому ублюдку. Он с тобой беседует минут пять, а потом ему становится скучно — и он начинает тебя избивать. 

Вопросы задаются так: «Я никогда в жизни не поверю, что ты не знаешь». То есть ответ «не знаю» не работает. Там каждый выживал по-своему. Сохранил лицо, не принес твой ответ никому ущерба — уже хорошо. Как ты это делал, это уже твое личное дело. Надо просто немножко понимать их психологию, а плен — это тоже, по сути, война. Ты пытаешься адаптироваться — это 60–70% успеха. 

Но я для него был не особо интересным персонажем. Финансист, что с меня взять... Но он пытался какие-то моменты высосать из пальца. Два часа он со мной общался. Потом выводят, и всё, что ты сказал, записываешь на бумагу. Потом заводят тебя обратно, опять начинают рассказывать, кто ты и что ты. 

После этого, не задав никакого вопроса, он говорит: «Ну всё, давайте, ведите его». Меня взяли за руки, за ноги, понесли в подвал. В подвале стояла большая чугунная печь. Они открывают створку и головой меня туда засовывают. Просто так, якобы сжечь. У меня подпалились брови и ресницы. И в этот момент я слышу: «Нет, доставай его». Достают и говорят: «Давай сначала с ним запишем видео, а то он копченый на записи будет».

Подняли меня наверх, посадили на стул, говорят: «Всё, что ты написал, говоришь на камеру». Я говорю на камеру всё, что написал. Второй раз к печи они меня не повели — отвели в камеру. Больше меня не допрашивали и не пытали в этом учреждении.

17 мая нас всех переодели с утра в нашу одежду. Но вывели не всех. В автозак погрузили, вывезли на тот же аэродром, прилетел самолет. Мы прошли по «коридору» в самолет (опять били перед отправкой). Мы поняли, что обменом пока не пахнет.

Из самолета нас выгрузили в автозаки и привезли в Новозыбков, Брянская область. Тут еще более жестокая приемка: удары между ног, применение шокеров к позвоночнику, шее, голове, рукам, ногам, гениталиям. Мы полностью голые бегали из кабинета в кабинет. Параллельно тебя сбивают с ног, бьют, жгут шокером. Мне сильно «повезло» — я в татуировках, для них это как красная тряпка. Про каждую татуировку задавали вопросы, пока ты отвечаешь, тебя бьют. Три часа провел голый, и только в камере дали одежду.

В Новозыбкове в небольшой камере нас было шестеро, но не слишком тесно. Сначала подумали: «Классно — не жарко, щели в окнах». Потом зимой поняли, что не слишком классно. Стены в грибке, на полу кафель, дерево гнилое — полная антисанитария и холод. Правда, когда мы позже оказались в Мордовии, то поняли, что такое настоящая антисанитария. В Новозыбкове в смысле питания и быта было еще терпимо. Обслуживал персонал — из местных зеков, которые раздавали пищу, убирали и так далее. Условия те же — две проверки в день. 

Мы попали в корпус старожилов, сидевших еще с марта 2022 года. А мои ребята-морпехи заехали в новый корпус, на третий этаж. Однажды по дороге к следователю я слышал, как их выводили. Одну камеру выводили минут пятнадцать, через шокеры и палки по пяткам и гениталиям. Такая вакханалия происходила только по утрам. Вечером — наспех пробежали, кого-то палкой бахнули и ушли. 

Вообще все мероприятия были утром: баня, прогулка. Баня раз в неделю, бритье раз в неделю, проходило легко и даже с горячей водой. 

Когда с нами начали работать Следственный комитет и ФСБ, мы поняли, что у них политика направлена на то, чтобы повесить на нас всё, что они сами натворили. Про «Точку У» они первый раз заговорили, когда начали использовать ее по нам. Про фосфор — когда по нам ударили фосфором. Про обстрел роддомов — после того, как они попали в роддом. На нас лично пытались повесить три пункта — изнасилование, мародерство и убийство гражданских. То, чем они сами систематически занимались в Мариуполе, в Киевской области (в Буче, Ирпене и Гостомеле). 

ФСБ не тупые, умеют работать с людьми и знают психологию. Пример допроса: ты становишься на колени лицом на тумбочку-табуретку. Берут «тапик» — и уши, руки, ноги начинают «звонить». Всё это сопровождается еще шокером, который человек не чувствует абсолютно, потому что там уже шокер не играет никакой роли. Потом человеку дают передохнуть. Пока он передыхает, его забивают — где-то кулаками, где-то ногами. За всё это время тебе задают один–два вопроса. И так это всё продолжается на протяжении девяти часов.

Были такие люди, которые через 2–3 часа ломались: «Да, я ел котят» или «Зеленский ел котят». С такими людьми разговор совсем другой. Там ни «тапиков», ни шокеров, ни палок. Ты садишься, тебе пачка сигарет, чай, конфеты, печенье. «Давай, рассказывай, каких ты котят ел и где, сколько?» И ты, довольный и счастливый, приходишь в камеру, смотришь на пацанов, которых варили, шкварили, жарили, а у тебя всё хорошо. Возникает мнимое чувство близкой свободы, потому что тут же обещают: мы тебя сейчас быстро осудим и быстрее поменяем. И ты говоришь сокамерникам: «Мне сейчас дадут там срок, я быстрее вас поеду домой». 

Но потом ФСБ начинает раскручивать твои «показания». Тебя начинают жарить, шкварить везде, где только можно. И сотрудники все вокруг знают о том, что ты «убийца-насильник». Не факт, что тебя даже на суд повезут. Твоя жизнь в этом учреждении превращается в ад. Два раза в день может быть такая ситуация, что вся камера выбегает в коридор на проверку. Они спрашивают: «Кто из вас убийца-насильник?» — зная, что в этой камере есть человек, себя оговоривший. Остальные забегают в камеру, никого пальцами не трогают. А «насильника-убийцу» они просто убивают в коридоре — и так два раза в день. А бывает три, бывает четыре, бывает столько, сколько они захотят.

Когда же ты говоришь, что ты на самом деле не «ел котят». Девять часов допроса проходит, и они по-другому говорят: «Значит, так. Ты не ел, но либо ты сам их ел, либо ты знаешь того, кто это делал». То есть ты можешь спасти себя и сдать того, кто это «делал». Останавливается вся эта вакханалия, и сотрудник говорит: «Ну, в принципе, ты понял, что будет с тобой завтра, если ты завтра не скажешь, что ел котят». Они тебя отправляют просто психологически изводить себя до следующего утра. Ты идешь в камеру и понимаешь, что ты не знаешь того, кто «ел котят». Ты сам этого не делал, ты сегодня каким-то чудом пережил эти девять часов. Ты представляешь себе, что тебя ждет завтра. Ты не спишь ночь, понимаешь, что, ну, всё — тебя точно убьют.

На следующий день ты приходишь и говоришь, что ты не «ел котят» и ты не знаешь никого, кто «ел котят», убивайте меня. Тебя сажают на стул, дают тебе пачку сигарет и просто с тобой общаются. Задавал вопрос одному из сотрудников ФСБ: «А зачем всё это было?» Ответил: «Зато мы знаем, что ты правду говоришь». 

Странный способ выбить правду. Я не понимаю, насколько должен быть озлоблен человек, чтобы это делать. Есть ведь полиграф, но у них это не работает. У них есть пытка. Например, «водяной». Это когда заходишь в допросную, тебе надевают наволочку на лицо и начинают тебя бить. Но даже если ты не кричишь, от ударов ты начинаешь чаще дышать, и у тебя невольно открывается рот. И они через эту тряпку заливают в тебя воду. От того, что ты не можешь контролировать свое дыхание, ты начинаешь вдыхать воду, и она попадает в легкие. Ты начинаешь задыхаться и теряешь сознание. Этого «водяного» я испытал сам, поэтому потом в телевизоре было интересно увидеть, как русские рассказывают, что в Украине якобы пытают «водяным».

Параллельно им помогает внутренняя администрация — местные оперработники. Кто-то из пленных начинает сомневаться, и они этот слабый элемент «дожимают». У них явно есть такой приказ. Бывало, людям не давали спать. Со мной был человек в камере, который неделю не спал. Он находился в карцере, неделю там стоял. Ему вообще не давали спать, и параллельно каждый день у него были проверка, прогулка, на которой его просто убивали. Семь дней подряд. Просто для того, чтобы он что-то взял на себя.

11 мая 2023 года меня перевели во Владимирскую область, в Пакино, ИК-7. На приемке никого не тронули пальцем. Всё было тихо, спокойно. На улице, как ни странно, играла «Червона рута», Imagine Dragons, набор разных интересных песен. А в Брянске, например, утро начиналось с российского гимна. Потом примерно на час включали музыку — ансамбль «Рязаночка», песни Есенина они пели, иногда «Любэ», «Я — русский» сумасшедшего Шамана. Когда ты слушаешь его каждый день, ты его наизусть выучишь. 

В Пакино же в плейлист включали нормальные песни. Были даже такие сотрудники, которые спрашивали: «Вы что, эту хрень каждое утро слушаете?» Один с ночи до утра заступил — и начинается какой-то русский рэп, американский рэп. Он знал, что я фанат Эминема. Я когда Lost yourself услышал, был невероятно рад. Он приходит, говорит: «Это поинтереснее будет?» Говорю: «Да, вообще супер!» Мелкая радость, но воодушевила.

В Пакино нас привели в камеру, сказали: «Так, вы в принципе ночь не спали, можете лечь поспать». Мы не понимали, что происходит. Оказалось, случился первый и последний приезд Красного Креста. По крайней мере, так эти сомнительные люди представились. 

Взяли наши данные, выдали нам какие-то карточки. Взяли данные моей жены, номер телефона, я надиктовал три предложения. Они передали. На следующее утро они опять приехали и принесли ответ большинству. Но попали они не ко всем. Больных, инвалидов, тех, кто с ампутациями, не показали. 

Сомнительные — потому, что одного из них, например, представили англичанином, он плохо говорил по-русски, ему дали переводчика. А я понимаю, что переводчик говорит не то. Я начинаю с представителем разговаривать по-английски, а он меня не понимает. Я думаю: «Стоп. Из какого это он Лондона?» Второй якобы из Турции, передал мне три предложения от жены. Я растрогался, потому что год ничего не слышал от жены, и говорю: «Чок тешекюр эдерим», — по-турецки «большое спасибо». Он меня тоже не понял.

Что это за организация была? Кто на самом  деле были эти люди, не знаю. Но, по крайней мере, с родными мы связались. Сказали, мол, мы вам привезли книжки, сигареты, конфеты: «Сейчас это всё пройдет проверку, и вам это всё выдадут». Я не знаю, что там хотели проверить и найти в сигаретах или в конфетах. Мы улыбались, потому что понимали, что нам никто этого не выдаст. Но хотя бы зубная щетка и паста у нас появились почти у каждого.

Мы пробыли там до 26 июня 2023 года, и в конце я понял, что шикарно сидел, меня почти никто не трогал.

Потом переехали в Мордовию — Ударный, ИК-10. Было такое ощущение, что нас привезли похоронить. Люди умирали, а доктор приходил к трупу через 4–5 часов. Я слышал, как в соседних камерах умирали по очереди человек десять. 

«Приемка» в Мордовии — ты голый, просто лежишь на земле. У сотрудников четыре палки и шокеры. Тебе дубинками отбивают пятки, со всех сторон жгут шокерами, и через это прошли все.

Забегаем в камеру, орет радио, убавить звук нельзя, играет скачанная с Рутуба нарезка «Русские патриотические песни», разбавленная лекциями по истории России. Рассказывают бред сумасшедшего о том, что слово Украина — придуманное. Я слушал это почти три года, и теперь знаю всех французских маршалов и всех русских генералов, которые воевали с Наполеоном.

Плейлист семь-восемь раз в день разбавлялся гимном России. И каждый раз ты обязан встать, руку к сердцу, и со всем чувством ненависти и долга петь. Кричишь его, лаешь. Если прием пищи — все равно пой. А если не успел поесть — твои проблемы. 

Зато было проще в плане допросов. Некоторых прощупывали местные следователи. Кого-то пытали, кого-то побили. И были такие дураки, которые на втором году плена верили, что они сейчас возьмут на себя убийство 25 гражданских — и их быстренько осудят и обменяют. 

Проверка была раз в день. Мы 15–20 минут проводили в коридоре. Там били. Мы пытались высчитать какие-то смены, которые не трогают, но таких не было. Использовались не только палки и шокеры, но еще металлопластиковые трубы, ножки от стульев. Одного парня облили антисептиком и подожгли шокером. Он горел в коридоре, а они стояли и смеялись.

Другой момент — в камере белая линия на полу. Становишься на нее в 6 утра, а сходишь с нее только в 10 вечера. Всё это время ты, не считая бани, прогулки и проверки, стоишь на линии и молча смотришь в стену. В туалет только по команде. Маленькая радость — разрешают шагать на месте. И ты шагаешь, чтобы не затекали ноги. Но ноги всё равно затекали и опухали. 

Медицины, можно сказать, не было. Для вида приходил доктор или медбрат. Раздавали таблетки тем, у кого были назначения из предыдущих учреждений, например, гипертоникам. Но если у тебя  какое-то сопутствующее заболевание, температура поднялась, зуб болит или живот, ноги пухнут, чесотка — в лучшем случае тебе не помогали. Был такой доктор «Зло», который в 2024 году скоропостижно пропал. За обращение к нему ты получал шокером в руку. То есть, если хочешь таблетку, держи электрофорез. Никакой медицины не было вообще.

В Камышине, и не только, есть еще одна страшная вещь — запрет на общение. Ты должен молчать. На одного камышинского пленника пытка молчанием так повлияла, что, вернувшись в Украину, он не мог разговаривать даже с матерью.

Такой режим был до ноября 2023 года. Потом к нам собрался приехать некий проверяющий — как они его называли, «по правам животных». И режим поменялся! До середины декабря, пока не приехал этот проверяющий, нас никто не трогал. Как только уехал, на следующий день на проверке всех пожгли шокерами. Но всё равно стало проще — били, но без фанатизма. Они понимали, что есть какой-то контроль, хотя продолжали рассказывать, что про нас все забыли, и вообще Украины больше нет. Но мы научились это фильтровать. Когда начали давать письма, значит, была чья-то команда — и значит, о нас помнят. 

Уезжающих на обмен заводят в отдельную комнату, раздевают до трусов, со всех сторон фотографируют. Для видеосъемки ты представляешься, говоришь: «Нахожусь на территории Российской Федерации, кормят хорошо, медицина хорошая, жалоб и заявлений нет». Через день забирают. 5 мая во время ужина открылась камера и меня вывели на это мероприятие. Но 5 мая я никуда не уехал. А потом 13 мая камеры открываются, называют разные фамилии. Я начинаю прислушиваться, открывается камера: «Иванов, подойди сюда». И я понял — еду домой! 

Окончил Черниговское музыкальное училище. Работал в филармоническом Центре фестивалей и концертных программ Чернигова. Пошел на контракт в 36-ю отдельную бригаду морской пехоты Вооруженных сил Украины на должность «артист первой категории» в оркестре бригады. В начале войны оказался в Мариуполе, 12 апреля 2022 года попал в плен.

Когда нас взяли в плен, у меня был маленький брелочек с изображением жены. Они всё отняли. Забрали все документы, украли все драгоценности, даже кольцо и цепочку, подаренные родителями и женой. 

Сразу после попадания в плен силу и пытки не применяли, но как только приехали в Оленовку, нас «встретили», как встречают в тюрьме. Ты выходишь в «коридор» — тебя бьют. Ты пробегаешь, садишься, тебя там лупят — и ты ждешь очереди, когда до тебя дойдут. До тебя доходят, ты называешь свою фамилию, опрос проходишь — и дальше тебя добивают. Я видел ребят в предсмертном состоянии. 

21 апреля привезли в Ивановскую область. Я был удивлен, что там нас сразу не избили. Потыкали шокерами, битами, потравили собаками, но три дня не били. Помыли в холодной воде. Если честно, я был очень рад, увидев, наконец, в кране воду. Я просто хотел пить.

Сначала казалось, что кормят нормально. Вроде бы есть трехразовое питание. Но я до войны весил 100 кг, а из плена вернулся с весом 62 кг. 

Самое тяжелое — начало плена. Тебя постоянно бьют, за любое неправильное движение выгоняют из камеры и избивают. Без разговоров — сразу шокером. Когда заболел чесоткой, ее лечили шокером. Говорили: «Мазь — по воскресеньям, шокер будет каждый день».

В Иваново я сидел со Святославом Салтыковым из оркестра 36-й отдельной бригады морской пехоты. Был с ним до самой его смерти. У него начались кровотечения, его вывели — и он больше не вернулся.  

Больше всего запомнилось, как нам принесли списки «детей Донбасса, погибших от движения украинских националистов». Они заставляли учить его наизусть, где-то с полгода.

После Иваново я переехал в Таганрог, СИЗО-2. После Иваново я почувствовал, что почти на свободе. Дали почитать книгу, была даже возможность посмотреть окно. Я сказал себе: «Да это кайф, я счастлив». Всё познается в сравнении. Допросы были, но с моей должностью сильно много не выпытаешь.

Последние 18 месяцев я сидел в СИЗО Пермского края. Утром встал, сделал зарядку, спел гимн. Варианта не петь не было. Режим тяжелый: сидишь только три часа в день, всё остальное время стоишь. Есть пробежки на месте по полчаса. Говорить нельзя. Час в день можно читать. Сосед берет очередную книгу и читает вслух. 

В Таганроге слышал про пленных женщин. Была журналистка из Бердянска — Виктория Рощина, — исхудавшая до дистрофии. Я лично ее не видел, но слышал, что ее кормили с ложки. А она — потрясающая, стальная женщина, делала всё, чтобы добиться уважения к себе.

На третий год уже почти не били, но надо было целый день стоять. Сидишь только 3–4 часа в день. 

Родом из Кировограда. До войны работал водителем. В марте 2022-го добровольно мобилизовался. С марта по июль 2022 года был в резерве в Николаевской области. В июле попал в 57-ю бригаду. В сентябре 2022 года при перемещении на позицию попал в плен.

Первые три дня я просидел в подвале в деревне Безымянная Николаевской области. Потом нас перевезли в Новую Каховку, сидели в гаражах. Оттуда — в Севастополь. 

Первые десять дней не били, в казармах было тоже более-менее нормальное отношение, не били и не оскорбляли. Потом на двое суток перевезли в Таганрог, там была жестокая приемка. Из Таганрога 28 сентября — в Каменск-Шахтинский, и там оставались до 2024 года.

В Каменск-Шахтинском приемка тоже была жесткая — пропустили между колоннами. Каждый старался нанести пару ударов. И каждый день при утренней проверке, в прогулочном дворике, в душе — тоже избиение: ногами, руками, чем попало.

В Шахтинске люди умирали, но не в нашей камере. В соседних камерах два человека умерло. Один был избит спецназовцем. Я не видел, но мне рассказали. Был один сердечник — тоже умер. Когда мы были в прогулочном дворике, я слышал между надзирателями разговор, что «девять человек они уже зарыли».

Последние два года — Камышин. На утренней проверке ставили на «звездочку», на стенку. Били деревянными молотками и шокерами. В бане тоже жестоко били, ставили на колени и били по пяткам и ребрам. В бане бил «банщик», он же комендант. Если он на смене, то вывод в баню был как на расстрел. А как его нет, то всё нормально.

После того, как в Камышин приезжал Красный Крест, и другие организации приезжали, режим стал помягче. Но «банщик», даже несмотря на приезды Креста, продолжал бить.

Перед обменом я весил 57 кг, а до плена был 80. И это я еще мало похудел! Там были люди, которые выглядели как из Бухенвальда. В Камышине мы не успевали съесть пайку. И пища, наверное, была баландой, хотя и не совсем плохая. В Таганроге самая плохая пища была, практически вода и листик капусты плавал. Каша — тарелку переворачиваешь, а она так и висит.