После правил. Почему отмирают международные институты управления и что идет им на смену

Конец 2025-го и начало 2026 года стали очередным напоминанием о кризисе международного права. То, что глобальные институты уже давно переживают упадок, не новость. Сбои в системе были заметны, например, по неспособности урегулировать международные конфликты. ООН и старые альянсы крупных государств не смогли погасить огонь войны на Ближнем Востоке и так до конца и не справились с последствиями распада Югославии, а ОБСЕ не удалось адаптироваться к жизни после холодной войны. Последним громким сигналом кризиса стала откровенная беспомощность Совбеза ООН перед лицом российско-украинской войны — крупнейшего конфликта в Европе со времен Второй мировой.

Президент США Дональд Трамп еще на своем первом сроке вывел страну из ЮНЕСКО и Парижского соглашения по климату. Джо Байден отменил эти решения — но лишь до возвращения Трампа. Теперь ситуация вышла на новый уровень, характеризуемый демонстративным пренебрежением к институтам глобального управления ключевыми их участниками. В ноябре 2025 года первые лица США и КНР отказались от участия в саммите «Большой восьмерки» в ЮАР. Опубликованная в начале декабря новая Стратегия нацбезопасности США жестко критикует существующие международные отношения. А в январе 2026 года администрация Трампа развернула бурную внешнеполитическую активность, откровенно нацеленную на демонтаж сложившихся глобальных институтов и правил игры.

Уже 3 января Соединенные Штаты без санкции ООН вторглись в Венесуэлу, захватили лидера страны — которого значительная часть мирового сообщества считает узурпатором — Николаса Мадуро и вывезли его для суда на своей территории. Параллельно Вашингтон в жесткой форме потребовал отдать США Гренландию, угрожая применить силу в случае отказа. 8 января Трамп заявил журналистам, что его ограничивают лишь «личная мораль и разум», но никак не международное право, а заодно подписал меморандум о выходе Соединенных Штатов из 66 интернациональных организаций, включая 31 структуру ООН. До этого США покинули Совет ООН по правам человека, Всемирную торговую организацию и некоторые другие международные институты.

Советник Трампа Стивен Миллер сформулировал притязания США на Гренландию предельно цинично, заявив, что право на территорию имеет тот, кто может ее защитить. В европейской традиции международных отношений трудно найти другой прецедент столь откровенного утверждения примата силы.

Даже в Средние века, не говоря уже о вестфальском миропорядке, суверенитет был обусловлен либо династическим легитимизмом (власть исходила от монарха и передавалась по наследству), либо — позднее — правом народов на самоопределение. Даже внешнеполитические авантюристы Нового и Новейшего времени стремились прикрыть свои агрессивные действия теми же правами народов или вырванными из контекста ссылками на международное право.

Конечно, можно списать последние события на личные социопсихологические черты Трампа и его окружения, так же, как российскую агрессию против Украины объясняли особенностями Путина. Но это будет упрощением. Кризис начался еще в 1990-х годах. По подсчетам ученых Марии Дебре и Хилке Дикстры, частота упоминаний международных организаций в документах Генассамблеи ООН начала снижаться с 1996 года.

Сейчас научная литература, осмысляющая проблему упадка глобальных институций, составляет большой корпус разнообразных текстов — от обобщающих исследований до анализа отдельных деталей. Одни эксперты размышляют, идет ли речь о временном внутрисистемном кризисе или о радикальной смене правил игры, другие фокусируют свое внимание на причинах происходящего, третьи пытаются выделить конкретные параметры этого процесса.

Конец международного права

Можно выделить четыре основных фактора, определяющих происходящее в последние годы. Первый — расшатанный фундамент нынешней системы международных отношений. Современный миропорядок (так называемый Ялтинский) возник по итогам Второй мировой войны. Институты служили отражением сложившегося на тот момент баланса сил, а правила были консенсусным воплощением ценностей Объединенных наций — то есть стран-победительниц. В этом изначально имелись противоречия.

С одной стороны, формально провозглашалось равенство всех государств перед международным правом. С другой — устанавливалась прагматичная двухуровневая система глобального управления, в которой постоянные члены Совета безопасности ООН получили почти безусловный иммунитет от любых попыток нормативно ограничить их свободу действий. Единственным реальным препятствием для великих держав стали инструменты взаимного сдерживания в сочетании с добровольно принятыми на себя ценностными обязательствами. Последние соответствовали трендам послевоенной эпохи — гуманизации и демократизации.

Конец холодной войны в значительной степени обесценил эту систему — она работала, пока существовали противостояние и страх взаимного уничтожения СССР и США. Россия как ядерная держава по инерции сохранила постоянное место в Совбезе ООН, но очевидно было драматическое снижение ее потенциала по сравнению с советским периодом. Появились новые влиятельные акторы — Германия, Япония, Индия, Бразилия. Начались бесконечные дискуссии о необходимости реформирования Совбеза ООН. Разумеется, любые изменения блокировались — и блокируются до сих пор — держателями права вето, небезосновательно видящими в нем ключевой признак принадлежности к высшей лиге мировой политики.

В результате возникли неформальные структуры вроде «Большой семерки» и «Большой двадцатки», призванные компенсировать сложившийся дисбаланс. Однако именно в силу своей неформальности они не смогли стать альтернативой Совбезу. В итоге интересы ряда стран, фактически «доросших» до глобального статуса, остаются заметно недопредставленными на мировом уровне, что делает их потенциальными бенефициарами пересмотра институциональных основ миропорядка.

Второй фактор — изменение роли стран так называемого третьего мира. Раньше их голоса учитывались только «в комплекте» с позицией той или иной глобальной супердержавы либо консолидировались в рамках Движения неприсоединения. Теперь за «третий мир» успешно борются новые центры силы — Китай или исламские петрократии (нефтяные державы), способные объединить большинство «малых стран» вокруг своей повестки. Это дополнительно дискредитирует глобальные институты управления нынешней эпохи в глазах самих ее прежних гегемонов. Примером их реакции на перемены можно назвать обструкционистскую политику США в отношении ООН.

Третий фактор состоит в том, что система попросту не видит новых акторов международных отношений, существование которых не укладывается в классическую схему территориально ограниченного суверенного государства. Это транснациональные корпорации и неправительственные организации, часто превосходящие по своему потенциалу воздействия на мировую политику многие страны ООН. Выпускаемые частными игроками криптовалюты имеют глобальное хождение, подрывая финансовый суверенитет государства. Не представленный на международной политической арене бизнес в итоге идет в обход, используя правительства как инструменты или влияя через многочисленные сетевые структуры разной степени формализованности.

Четвертый фактор, подрывающий эффективность сложившейся системы международных отношений, — их почти неизбежное, если смотреть с точки зрения веберовской социологической модели, внутреннее перерождение. Институты становятся автономными от своих создателей. Это хорошо видно на примере Евросоюза, генерирующего программы, которые вызывают всё большее раздражение у значительной части государств-членов и общества в целом.

Такие институты часто действуют ради бюрократического выживания, их цели не устраивают создавшие их страны, и в итоге они становятся самостоятельными политическими игроками. На мировом уровне аналогичные процессы идут в отношениях между ООН и США. Прагматичная политика Трампа ценностно никак не вяжется с глобальными обязательствами ООН, порой очень ресурсоемкими. Это становится дополнительной причиной для саботажа Вашингтоном структур Объединенных наций.

Конфликт постулатов

Кризис нынешней модели глобального управления обусловлен также конфликтом двух базовых идей современной политической культуры. Концепция индивидуальных и групповых прав человека, ставшая одной из основ европейской цивилизации в эпоху Просвещения, противоречит принципу государственного суверенитета. Послевоенное мироустройство базируется одновременно на этих двух взаимоисключающих постулатах. Это зафиксировано в Хельсинкском «Заключительном акте» 1975 года, который провозглашает принципы защиты прав человека, невмешательства во внутренние дела государства и нерушимости послевоенных границ. При этом уже тогда было ясно, что соотношение этих пунктов друг с другом зависит исключительно от ситуативного баланса сил. СССР формально согласился взять обязательства в области прав человека именно потому, что ощущал себя на пике могущества.

Когда холодная война закончилась, это противоречие обнажилось в полной мере. Суверенитет остался прерогативой сильных игроков, тогда как принцип примата прав человека охотнее применялся международным сообществом к слабым. Китай сохраняет все признаки респектабельной суверенной державы, хотя катастрофическая ситуация с индивидуальными правами в этой стране общеизвестна.

Примером же наказания слабого под предлогом защиты прав человека может служить Югославия, участь которой в 1990-х годах вызывает массу вопросов с точки зрения действовавшего и тогда, и сейчас международного права. Подобные противоречия и ценностные манипуляции, а также так называемый демократический интервенционизм существенно дискредитировали гуманистический посыл идеи глобального миропорядка, открыв дорогу прагматизму, цинизму и популистскому «национальному эгоизму» сегодняшней мировой политики.

Обеднение и национальный эгоизм

Есть, наконец, и подрывающие мировой порядок внутриполитические факторы — в первую очередь они касаются стран «первого мира». Сложности, с которыми те сталкиваются в последние годы, снижают их возможности выступать в роли глобальных, а порой даже региональных арбитров.

Проблемы в экономике сокращают возможности таких стран поддерживать работу международных институтов и программ. В этом смысле показательна незавидная судьба Парижского соглашения по климату, Зеленого курса ЕС (Green Deal) и разнообразных программ помощи от ООН. Финансовые сложности усугубляются усилением изоляционистских настроений в государствах «золотого миллиарда».

Этот популистский изоляционизм представляет собой вариант классического национального эгоизма довоенной эпохи. Чем больше власти у популистов в западных странах, тем сильнее последние готовы сокращать свои международные обязательства или конвертировать либеральную идею внешней помощи в реал-политические имперские претензии по примеру Трампа и США.

Куда ведет этот хаос?

Прогноз дальнейшей эволюции современного миропорядка напрямую зависит от точки зрения на его нынешнее состояние. Если сейчас мы наблюдаем кризис внутри системы, то речь пойдет о ее перебалансировке — государства, которые рассчитывают от этого выиграть, установят новые правила и закрепят их на уровне как отдельных организаций, так и международных норм.

Если же считать кризис внесистемным, то его итогом станет полное разрушение существующих принципов глобального управления и появление кардинально новых его акторов. Исходя из этих двух предположений можно представить четыре потенциальных сценария.

Новая Ялта

Новый миропорядок будет строиться на старых основаниях. Глобальную конкуренцию будут сопровождать компромиссы по важным для всего человечества вопросам. Состав принимающих решения изменится, что отразится в устройстве новых институтов международного управления. Механизмы их взаимодействия, впрочем, останутся более-менее прежними. Сами принципы вновь создаваемого миропорядка будут определяться победителями.

Этот вариант кажется оптимистичным только на первый взгляд. В случае его реализации установление нового баланса сил последует за стадией глобальной схватки за лидерство — так же, как создание ООН и Ялтинской системы следовало за Второй мировой войной. Сейчас, очевидно, происходит лишь начало этой фазы, и невозможно представить ее дальнейший ход и тем более конечный состав выгодополучателей.

Инерционная фрагментация

В этом сценарии новые центры силы и глобальные игроки возникают по инерции, по ходу увядания нынешних международных институций. Возможная аналогия тут — с СНГ как инструментом «цивилизованного развода» СССР. Этот сценарий оптимистичен лишь в том смысле, что он не предполагает временной катастрофической хаотизации, в отличие от первого. По последствиям же он скорее более пессимистичен, так как означает деградацию глобального управления, хотя, возможно, и временную.

Полный распад

Это более радикальная версия второго сценария. В этом случае наднациональные институты полностью исчезнут, а их место займут региональные (квази)интеграционные режимы или квазиимперские образования. Примат территориального суверенитета в обоих случаях будет серьезно ослаблен. Образуется несколько региональных или трансрегиональных кластеров со своими институализированными режимами. Однако концепция прав человека всё же сохранит свою значимость и станет основой для новых интеграционных проектов.

Вероятность такого варианта развития событий, впрочем, очень низкая. Против этого сценария работают те самые новые глобальные игроки, не замкнутые в границах национальных суверенитетов. Это в первую очередь транснациональные корпорации и неправительственные организации. Их влияние на мировую динамику с высокой вероятностью будет усиливаться по совокупности социальных, технологических и экономических причин.

Внесистемный сетевой мир

Впрочем, в нынешних трансформациях мировых институтов можно увидеть рост такого явления, как великодержавный суверенизм, и параллельно с этим — повышение влияния новых нетрадиционных акторов. Тогда надо рассматривать сегодняшний кризис как внесистемный, то есть расшатывающий или разрушающий старую систему международных отношений и помогающий сформировать принципиально новый мировой порядок и принципиально новые институты.

Если это так, то новая система станет одновременно сетевой и иерархической. И назвать ее оптимальной явно будет нельзя, тем более, что ее становление обязательно будет сопровождаться хаосом глобального конфликта. Ценностно же она будет предельно далека от идеалов демократического мироустройства, построенного после Второй мировой, поскольку станет сочетанием имперского характера организации пространства с прагматизмом глобальных корпораций. Вестфальский примат территориального суверенитета тоже потеряет актуальность в этом новом мире. Империи по определению неоднородны и стремятся к расширению, а корпорации и неправительственные организации — трансграничны.