«Они расстреливали нас и улыбались». Исповеди израильтян, чья жизнь перевернулась 7 октября 2023 года

7 октября 2023 года несколько тысяч боевиков ХАМАС прорвались в Израиль из сектора Газа. Изначально они направились в кибуцы Беэри и Нахаль-Оз на границе с сектором. Первые семь часов до прихода армии Беэри обороняли всего 26 человек. 101 житель, включая 10 детей в возрасте от нескольких месяцев до 17 лет, были убиты. Еще 32 жителя террористы взяли в заложники. 

Через три года после «черной субботы» в кибуце Беэри остался всего один сгоревший дом, напоминающий о трагедии. Его крыша обвалилась, а стены прострелены. Дом стоит на пустыре, он обнесен большим металлическим забором. Еще в прошлом году разрушенных домов здесь было больше, но их снесли. Местные жители спорят, что делать с последним, — оставить в память о теракте или убрать, чтобы не напоминать собственным детям о пережитом ужасе. 

Петр Столба живет в Беэри уже 34 года. Он репатриировался в Израиль из Москвы в 1996 году вместе с супругой и практически сразу поселился в кибуце:

«В этом доме жили две семьи: Кипнис и Алон. Семью Алон позже живыми вывела израильская армия, а семью Кипнис — жену и мужа — террористы убили прямо в доме, а дом сожгли. 

7 октября рано утром, в 6:30, здесь начали падать ракеты „Кассам“. Конечно, мы зашли в защищенную комнату. Я был дома, жена, старший сын, беременная невестка и внук, которому было 10 месяцев. 

Мы получили информацию, что нельзя выходить из защищенных комнат, что террористы в кибуце. Мы думали, что их буквально несколько. Никто и представить не мог, что в Беэри проникнут 400 террористов.

Они выломали стеклянную дверь балкона. Выстрелили в стекло, оно развалилось. Открыли дверь, зашли. Их встретила собака, начала лаять, и они тут же ее застрелили.

Они пытались прорваться к нам в защищенную комнату, дергали ручку двери. Мы с сыном держали дверь изнутри. Они стучали, говорили на английском языке: „Выходите, мы с вами ничего не сделаем“. Но мой старший сын служил на территориях <на Западном берегу — The Insider>, в боевых частях. Он сказал: „Папа, с арабами не разговариваем. Сидим тихо“.

Так мы просидели 19 часов, пока нас не освободила армия.

Электричество пропало через полчаса после того, как террористы ворвались в кибуц. Пока не сели аккумуляторы мобильных телефонов, все передавали информацию. Возле той трансформаторной будки жила семья Лосевых из Запорожья. Это наши хорошие друзья. Марину сожгли в доме. Ее опознали только по зубам. А Игоря нашли застреленным возле забора.

Террористы распивали свои напитки у меня на балконе и стреляли по дороге. Всех, кто проезжал или пытался убежать, расстреливали из крупнокалиберных пулеметов. Стреляли по люстрам, по телевизору. От горящего рядом с домом дерева раскалилась и начала падать черепица. Мне жена говорит: „Слушай, дом рушится!“ Я говорю: „Остается только молиться, больше нет выбора“.

Когда пришла армия, мы вышли, — вокруг всё горело. Горели машины, горели дома, трупы на улице. Убитые были везде. Убитые террористы, убитые наши люди. Дети, женщины, мужчины лежали на тротуарах, на дорогах. 

Оттуда нас перевезли в гостиницу на Мёртвом море. Там мы узнали, кто и как погиб. Один мой товарищ говорит: „Я не знаю, где моя жена, где моя дочь“. Оказалось, что их убили.

Я вернулся в Беэри спустя четыре месяца после нападения, чтобы восстановить работу местной типографии. Сейчас мы с женой живем во временной квартире, готовимся к переезду в новый дом. Рядом с нами построена новая воинская часть. Думаю, будет какая-то защита для нас в случае внезапного нападения. 

Мы не сомневались в том, что хотим вернуться, потому что это наш дом. Но часть семей не хочет возвращаться, потому что это травма. Может, со временем, это всё как-то сотрется, но забыть совсем этот день невозможно».

7 октября Максим Харкин вместе с друзьями приехал на музыкальный фестиваль Supernova, на который также напал ХАМАС. Максим попал в двухлетний плен:

«На Supernova я попал впервые в жизни. Огромное мероприятие, очень хорошо подготовленное, со всеми разрешениями. Там и полиция была, и охрана внутренняя. Поехали получить удовольствие, послушать музыку.

Но в 6:27 началась массивная ракетная атака, обстрел. В тот момент я понял, что началась война. Дорога была отрезана, террористы уже наступали. Я побежал в поле. В какой-то момент мне позвонил друг: „Макс, где ты?“  Я сказал, что успел отойти где-то метров на сто, наверное. Он попросил: „Макс, вернись, помоги, я не знаю, что делать“.

Обстрелы уже были слышны со всех сторон. Но они еще не стреляли конкретно по нам, еще не было прямого контакта.

Я услышал, как жена друга кричит в телефон: „Макс, помоги, спаси“. И я вернулся. 

Мы решили залечь в канаве. Тогда массивный обстрел со всех сторон шел. С двух сторон дороги и со стороны самой вечеринки. Террористы продвигались с двух сторон, просто простреливали всё это дело не спеша так: тум-тум-тум-тум-тум. 

В какой-то момент они дошли до нас — и всё. Мой друг успел выстрелить, у него было табельное оружие, одного положил — и сразу получил пулю в спину.

Мне сначала выстрелили в голову, но пуля просвистела выше. Я уже, в принципе, ни на что не надеялся в тот момент.

Я видел, как убивали всех, кто там находился. Они улыбаются — убивают людей и улыбаются. Дают им возможность выразить всю боль, мольбы, слезы выплакать. Потом стреляют с улыбкой. 

У них там парнишка бегал с камерой… Я его назвал „свадебный фотограф“. Ходит, всё это снимает, удовольствие получает.

Когда ты видишь количество этих людей… Тут 30, там еще сотня. И они никуда не торопятся. Всё хорошо у них, всё здорово, праздник.

Мне связали руки, надели на голову чулок и увезли в сектор Газа вместе с другим заложником. Надеялся ли я, что не умру там? Нет, конечно. Там каждая секунда могла быть последней.

Я для себя решил, что уже покойник. Меня привезли в Газу связанного по рукам и ногам, толкнули на пол. Сначала я упал на колени, потом меня толкнули еще раз, и я упал уже лицом в пол. Когда я первый раз упал на колени, понял, что с этого момента каждая секунда, когда я живу, дышу, — это подарок.

Мы сидели в обычных домах населения сектора Газа <вместе с Максимом находились еще два заложника — Сегев Кальфон и Йосеф-Хаим Охана — The Insider>. Единственные, с кем мы могли контактировать, помимо самих хамасовцев, — это главы семей.

Их сыновья, мальчики лет 15–17, перетаскивали пулеметы, могли спокойно в сумочках UNICEF перевозить гранаты, патроны.

Если кто-то из нас провинился — например, если они увидели, что кто-то с кем-то разговаривает, причем разговаривает — это шепотом или на пальцах, — то за это можно было получить по башке.

Дом, в котором я находился, попал под обстрел, и его верхний этаж разрушился. После этого меня перевели в подземный тоннель. Там я провел еще год и четыре месяца.

Есть тоннели, предназначенные для того, чтобы в них жить. Там могла быть и керамика, и полы, и целые комнаты, прямо квартиры. В нашем случае это было не так. Это был транспортировочный тоннель.

Там просто шли такие балки бетонные, сантиметров двадцать в ширину, метр с чем-то в высоту. Потом идет арка бетонная, такой же толщины, опять балка и на полу такая же балка. Всё. Из таких балок весь тоннель построен.

В туалет как ходить? Вырыл ямку — туда и ходишь.

Нас в какой-то момент было шесть человек. Мы переболели всем, чем только можно, включая коронавирус. Мы не выходили оттуда, у тебя там состояние такое, что ты просто встаешь и уже шатаешься, ходить нормально не можешь, тебя заносит постоянно.

Света не было. Единственный свет — это маленькая LED-лампочка, если есть. Может и не быть. А если ты идешь из комнаты в комнату, если они тебя вызывают, и у тебя нет фонарика, там тьма кромешная. Ты ничего не видишь, абсолютно никакого света.

Кормили нечасто. Чем дальше, тем хуже. Особенно последние пять месяцев, мы могли спокойно не есть 27–30 часов. Обед — это столовая ложка какого-то соуса и пол питы. Я вышел всего 50 кг весом. А когда заходил в тоннель, весил 90 кг.

Охранники ХАМАС оборудовали для себя в тоннеле отдельное помещение. Был основной костяк, который находился там постоянно, и были те, которые менялись. У них была такая же комната, как у нас, но побольше. Там телевизор спутниковый, кухня, еда.

Получали звездюлей, потом нас допрашивали, потом опять получали звездюлей.

„Кто ты? Откуда ты? Как зовут маму, как зовут папу? Чем ты занимался в армии? Откуда ты приехал? Зачем ты приехал?“ Приходилось придумывать какую-то полуправдивую историю.

Боевики ХАМАС почти не разговаривали с заложниками. Только время от времени сообщали нам что-то демотивирующее или предлагали принять ислам взамен на еду или другие поблажки. В итоге я принял ислам, благодаря чему выцыганил у них радиоприемник, чтобы якобы слушать молитвы, записанные на карту памяти. Антенна же была специально выломана, но корень от нее остался. И там была ручная шайба для поиска станций.

Я немножечко учил физику в Суворовском училище. Я понимал, что пока по кабелям в тоннеле идет электричество, ты ничего не поймаешь и не услышишь. Но когда его там нет, кабель может сработать как антенна. Мне все сказали: „Ты гонишь, какие волны, какое радио, сказки рассказываешь“. Поставили под кабель — всё, есть волны! 

Электричества в проводах не было с полшестого до полдесятого утра. И тогда мы слушали много чего. Всех наших соседей: Египет, Сирию, Ливан. Довольно быстро поймали израильскую военную волну „Галей ЦАХАЛ“. Оттуда мы черпали новости и узнавали, что на самом деле происходит.

Я, по-моему, поймал один раз „Вести Москвы“, хотя бы услышал русскую речь. Это было очень важно, потому что я два года ни с кем не разговаривал на русском языке.

В тот момент, когда нас освобождали, в 7:30 утра, нас поставили в ряд и сказали, что еще ничего не закрыто. Если что-то пойдет не так, они нас либо убьют сразу, либо в лучшем случае в тоннель отправят обратно. Я изначально себе сказал, что пока за мной дверь бронированного Land Cruiser Красного Креста не закроется, я ничему не поверю.

И когда она закрылась, я в первый раз выдохнул. Но ты находишься всё еще там, и они всё еще вокруг тебя».

В конце октября 2023 года, после трех недель бомбардировок, ЦАХАЛ начал наземную операцию в секторе Газа. Заявленными целями операции были уничтожение военного и управленческого потенциала ХАМАС, возвращение заложников и предотвращение новых нападений на Израиль.

В ходе операции в Газе были убиты несколько десятков тысяч человек, около 85% зданий в секторе повреждены или уничтожены. Эти данные привел верховный представитель «Совета мира» Николай Младенов, которого уважает как израильская, так и палестинская сторона. 

Израильский солдат Виталий Чебердин зашел в Газу в декабре 2023 года, в составе 188-й танковой бригады. По его словам, первоначально военнослужащих готовили к возможным боевым действиям в Ливане, поэтому переброска на юг оказалась неожиданной:

«Такого армия никогда не делала в Газе. Туда заходили только на небольшие участки. Там густонаселенное место, и для боев, особенно танков, это очень сложно.

Нам надо было в первый день около 10 километров пробраться на танках, завести несколько батальонов, чтобы там начали работать спецслужбы.

Когда был заход в Газу, я видел розовое от взрывов небо. Ребята из ХАМАС начали огрызаться. В нашу сторону что-то прилетело.

Мы просто ехали вперед, отстреливались, — в нас стреляли, мы стреляли. Я видел какие-то дома, кинотеатры, машины, что-то взрывалось. Как в каком-то фильме. 

Одной из основных задач моего подразделения был поиск складов вооружения и тоннелей ХАМАС. Мы в основном работали по адресам хамасовцев, искали там оружие. Если что-то находили, какую-то инфраструктуру, уничтожали и взрывали сразу.

И были адреса заложников. Это общая цель, но, честно, мы не надеялись кого-то увидеть. Когда были какие-то операции небольшие, связанные с заложниками, мы бросали всё сразу и переключали на это всё внимание.

Мы не хотели никого убивать, но случалось. <...> Один раз начали заходить в дом, среагировали на движение и застрелили женщину. Там всё в дыму было, дом уже горел. Там еще была погибшая девочка, непонятно от чего, то ли от танка, то ли от пехоты. И еще там были три живые девушки, лет 14–15, взрослая женщина и двое мужчин. Их всех вывели на улицу.

Женщинам сразу еды дали. Мужчины сначала были в трусах. Понятно, что они, если выходят, то выходят только в трусах. Потом им вынесли одеяла, и через какое-то время их всех передали Красному Кресту. Гражданских кормили, делились едой.

Какой-то мужик начал выходить откуда-то. Соответственно, получил пулю в голову. Я не знаю, от кого. Моментально улетел назад, мозги вынесло сразу, а за ним вышла семья, ее сохранили.

Гражданские страдали в основном из-за того, что их подставлял ХАМАС. Причем хамасовцы не выглядят так, как по телевизору. В основном они ходят в тапочках и в шортах. И с гранатометом или „Калашниковым“. Они часто прячутся среди мирных. Партизанская война.

Однажды наше подразделение ночевало в школе для девочек. Я зашел в учительскую и начал рассматривать фотографии со школьных парадов — как они там типа уничтожают что-то похожее на Израиль, как они там топчутся, как типа перерезают горло... Они пропитаны ненавистью.

У меня остался альбом девочки, который я прихватил из одной из квартир. Она рисует красиво, у нее есть талант, но фотографии там… Знак „Исламского джихада“, какие-то террористы, Ясир Арафат.

Я никогда не забуду эту картину: ты стоишь в каком-то здании на возвышенности, видно весь город — и он горит. Очень сильно. И ты понимаешь, что ты часть всего этого, что ты — причина.

Там гулял коронавирус какой-то период. Мне было плохо, но я вирус относительно легко перенес. А мой наводчик просто упал. Он находится в танке, идет штурм, мы куда-то продвигаемся, и он трупом лежит сзади, температура под 40, никакого участия не принимает, с нами катается. Мы на офицера надавили, его забрали в Израиль в этот же вечер, и он попал в больницу.

Суммарно я провел в Газе четыре месяца. Первый раз я еще вышел оттуда нормально. А вот второй раз у меня был очень потухший взгляд, мне ничего не хотелось.

Ты въезжаешь в Израиль, много света. Мы как какие-то дурачки были испуганные. Как мне друг рассказывал, приходит он домой, заходит в комнату, подходит к маме, говорит: „А можно я свет включу?“

В первый день, когда я приехал домой, я не мог спать, потому что была тишина. Тут птички поют, а там-то у тебя били минометы».