Пролив не спасет от провала: почему даже резкий рост нефтяных цен не способен компенсировать падение российской экономики

В начале 2026 года российская экономика перешла от замедления роста к чистому падению. В январе ВВП сократился на 1,8% в годовом выражении, в феврале — на 1,1%. Даже лидер России Владимир Путин на совещаниях по экономическим вопросам последовательно фиксировал ухудшение макроэкономических показателей. Он обратил внимание, что «уже два месяца подряд экономическая динамика, к сожалению, снижается». 

Но уже в марте траектория изменилась: по оценке Минэкономразвития, ВВП вырос на 1,8% год к году, таким образом отыграв почти всё предыдущее падение. Итог первого квартала — ВВП снизился только на 0,3%.

Падение частично объясняется календарным фактором: в январе 2026 года было на два рабочих дня меньше, чем в январе 2025-го, в феврале — на один день меньше. Но одним лишь календарем причины не ограничиваются. Конечно, их список должен начинаться с больших военных расходов и, как следствие, повышения налогов, особенно НДС, для которого с начала года не только подняли ставку, но и расширили круг плательщиков. Впрочем, в официальных заявлениях Путина эти версии не звучат.

Если взглянуть на данные по отдельным отраслям, то видно, что под давлением по-прежнему большинство невоенных секторов. Промышленное  производство в небольшом плюсе — на 0,3%. Однако обрабатывающая промышленность сократилась на 0,7%. Более чем на 10% упало производство металлов, автомобилей, стройматериалов, бумаги, полиграфических изделий, одежды. В этих отраслях падает и спрос, и производственные возможности. Причем падают они в силу долгосрочных факторов — компании страдают от налогов, перетока ресурсов в военную сферу, запретов интернета, тревожных ожиданий, потери доступа к иностранным технологиям.

Среди относительно устойчивых индикаторов — уровень безработицы, он остается низким, потребительские расходы, которые растут вместе с инфляцией, и реальные доходы граждан (то есть они инфляцию обгоняют).

Прогнозы по итогам года остаются сдержанными. Сентябрьский прогноз Минэкономразвития предполагал рост ВВП на 1,3%, однако министр Максим Решетников указал, что в мае оценка будет пересмотрена в сторону понижения. Банк России настаивает на том, что экономика вернется к росту в диапазоне 0,5–1,5%. 

«В I квартале экономическая активность замедлилась. Отчасти это было связано с адаптацией экономики к налоговым изменениям. Вклад также внес и календарный фактор, — заявила председатель ЦБ Эльвира Набиуллина. — Во II квартале этот фактор сработает в обратную сторону. В мае–июне этого года будет на 3 рабочих дня больше, чем годом ранее. Всё это означает, что более аккуратная оценка динамики выпуска может быть сделана лишь на основе статистики за первое полугодие».

В том, как государство расходует деньги, тоже появилось кое-что новое. По итогам первых четырех месяцев года федеральный дефицит составил 5,9 трлн рублей, уже превысив плановый годовой показатель в 3,8 трлн рублей. Для сравнения: по итогам первого квартала 2025 года дефицит тоже был значительным, однако тогда Минфин дополнительно указал, что март завершился с профицитом и что годовые параметры структурного баланса будут выдержаны. В комментарии к итогам первого квартала 2026 года ни того ни другого уточнения нет — сказано лишь об опережающем финансировании расходов.

За январь–апрель расходы выросли на 16% год к году. Примечательна и внутриквартальная динамика: в 2026 году мартовские расходы впервые оказались выше февральских — тогда как в 2023–2025 годах март был месяцем относительной бюджетной умеренности. В предыдущие три года мартовские расходы составляли 79–90% от февральских; в 2026 году — 110%.

Фактические расходы за квартал составили 29,2% от годового плана, хотя для равномерных трат должны были — 25%. Прямая экстраполяция этой пропорции на весь год дает расходы в 50 трлн рублей — на 13–14% выше плановых 44,1 трлн рублей. Однако исторические данные показывают, что перерасход в начале, как правило, компенсируется в последующих кварталах: в 2025 году итоговое превышение составило лишь 3,5%. 

Если в 2026 году сложится аналогичная картина, годовые расходы окажутся в диапазоне 45,6–45,8 трлн рублей. Это, во-первых, всё равно выше запланированного, а во-вторых, означает, что в оставшиеся девять месяцев ежемесячные расходы не должны превышать 3,65 трлн рублей.

Характерна и динамика помесячного сальдо. В последние три года март был профицитным: доходы в этом месяце традиционно велики из-за графика уплаты налога на дополнительный доход от добычи углеводородного сырья, а расходы — меньше. В 2026 году даже март завершился с дефицитом. При этом в 2025 году профицитными были только три месяца: март, август и сентябрь. Утрата мартовского профицита означает, что сократить накопленный дефицит в 2026 году будет еще сложнее.

Если предположить, что 8,3 трлн, полученные в первом квартале, это ровно четверть того, что придет за год, то итоговые доходы составят 33,2 трлн рублей. И при довольно оптимистичной оценке расходов в 45,7 трлн рисуется огромная сумма федерального дефицита в 12,5 трлн рублей. Это было бы в 2,2 раза больше прошлогоднего дефицита, почти в 3,3 раза больше проекта на текущий год, а в целом составило бы более 5% ВВП. 

При финансировании за счет займов это значило бы, что государственный внутренний долг увеличивается за год в полтора раза — с 30,7 до 43,5 трлн рублей (за 2025 год он вырос почти на 30% — с 23,7 трлн до 30,7 трлн). И это только на федеральном уровне, без учета дефицитов и долгов в регионах.

Минфин еще не раскрыл, за счет каких источников финансировался федеральный дефицит в январе–марте, но об этом можно судить по динамике внутреннего долга (вырос на 0,8 трлн — до 31,5 трлн рублей) и ликвидных средств ФНБ (снизились с 4,08 трлн до 3,89 трлн на 1 апреля и до 3,6 трлн на 1 мая). 

«Дефицит говорит, что источником финансирования расходов стали не налоги, а что-то другое, — напоминает экономист, эксперт NEST Center Сергей Алексашенко. — Федеральный Минфин в первом квартале очень активно использовал и внутренние  заимствования, и деньги ФНБ. Но самое главное, он очень сильно сократил остатки на счетах казначейства — это чуть менее известная „кубышка“, чем ФНБ. Но не менее крупная. На начало года на этих счетах было более 9 трлн рублей, к концу первого квартала эта сумма снизилась на 2 трлн. Снижение остатков на счетах — это и есть источник финансирования дефицита».

Правительство готовило даже сокращение незащищенных статей расходов бюджета на 10%. Позже министр финансов Антон Силуанов пояснил, что это не сокращение, а перераспределение. «Мы вообще про секвестр никогда не говорили. Слово „секвестр“ — неподходящее слово, мы говорим о консолидации бюджета, — сказал он в апреле. — Мы сейчас проводим работу с бюджетом, например, приоритизация — на самое главное деньги увеличивать, а на второстепенное, менее важное, наоборот,переносим вправо или, может быть, сокращаем. Это обычная работа по приоритизации расходов».

Эту перемену Алексашенко объясняет так: «Даже если проводить секвестр, то сократить можно примерно триллион, то есть это дефицит не покроет. Это как стричь свинью — визгу много, шерсти мало. И это удар по имиджу Путина. Поэтому, по версии моих источников, когда Силуанов пришел с предложением секвестра к Путину, тот сказал: „Слушайте, давайте пока без секвестров, не так у нас всё плохо“».

Дело в том, что бюджет в начале года сильно подвела нефть. Нефтегазовые доходы за январь–март оказались на 45,4% меньше, чем годом ранее. Тут у Минфина есть утешение — прочие доходы растут. «В части поступления ключевых ненефтегазовых доходов как федерального бюджета (+7,1% г/г), так и бюджетной системы в целом (+6,7% г/г) наблюдается положительная динамика», — рапортуют чиновники. Но о чем говорит рост налоговых сборов с несырьевого сектора при сокращении облагаемой добавленной стоимости? О повышении фактического уровня налогового бремени, что дополнительно замедляет экономику.

После обострения ситуации в Персидском заливе цены на нефть взлетели до четырехлетних максимумов, Urals в марте впервые за долгое время обогнал Brent. Среднемесячная цена российской нефти, которую устанавливает Минэкономразвития для начисления налогов, в марте выросла до $77 за баррель, она отразилась на апрельских поступлениях в бюджет (рассчитываются по мартовским данным). Однако нефтегазовые доходы на дорогой нефти выросли не так сильно, как ожидалось. 

Нефтяники в апреле получили из бюджета 207,5 млрд рублей субсидий потопливному демпферу(до этого, когда цены были очень низкими, два месяца подряд они сами платили в бюджет по этому же механизму, но гораздо меньше: 15 млрд рублей в марте, 19 млрд — в феврале).

В мае поступления будут выше, ведь они рассчитываются от апрельской цены $94,87 за баррель. Для России это, очевидно, значит некоторое увеличение нефтегазовых доходов. Бюджет получит 200 млрд рублей дополнительных доходов из-за повышения цен на нефть, заявил Силуанов. Но неизвестно, учел ли он выплаты нефтяникам, или большую часть премии от иранской войны опять получат они, а не бюджет. Даже если все дополнительные 200 млрд рублей поступят в казну, то это только покроет недопоступление, которое в марте составило 234,3 млрд рублей.

Вообще для российского нефтяного сектора март распался на два абсолютно непохожих отрезка. До 23 марта и объемы экспорта, и цены бурно росли. Затем украинские атаки на порты Приморск и Усть-Луга снизили отгрузку углеводородов, хотя цены остались высокими. В итоге экспорт по морю вырос по сравнению с февралем в натуральном выражении на 29%, а в денежном — на 115%. Уже понятно, что апрельские высокие цены повлияют на доходы бюджета в мае. И такая конъюнктура может продлиться еще достаточно долго.

И всё же эта удача выглядит бледно по сравнению со «штатной» ситуацией марта–апреля прошлого года, когда при $55–60 за баррель Urals бюджет ежемесячно получал по триллиону с лишним рублей нефтегазовых доходов. Высоких цен мало, надо обеспечивать еще и объемы поставок, а с этим возникли проблемы, причем сразу на двух уровнях. 

Во-первых, неизвестно, на какой срок вышли из строя порты. Если успешные украинские атаки продолжатся, то Россия не сможет вывозить нефть. Это приведет к снижению добычи и, как следствие, к сокращению доходов бюджета, которые рассчитываются от нее. 

Во-вторых, даже загруженная в танкеры нефть может не добраться до иностранных потребителей — всё чаще случаются и аресты судов, и физические нападения на них, и аварии. Всё это повышает страховые издержки и стоимость фрахта.

Оптимистичный сценарий для российской казны может выглядеть как поступление чуть менее триллиона нефтегазовых доходов в месяц до конца 2026 года. Тогда получится набрать за оставшееся время чуть менее 9 трлн рублей, а в целом за год — даже превзойти заложенные в бюджете 8,9 трлн, но все-таки не достигнуть рекордных уровней 2022 (11,6 трлн) года.

В пессимистичном или, скорее, тривиальном сценарии нефтегазовые доходы останутся примерно на мартовском уровне — по 600–700 млрд рублей в месяц. Такое возможно, если Ормузский пролив откроют на нормальных условиях. Тогда по итогам года нефтегазовые доходы составят около 7,4 трлн рублей.

Но вся разница между удачным и неудачным сценариями составляет около 3 трлн рублей — меньше 1,3% ВВП. Этого недостаточно ни для того, чтобы компенсировать тенденцию к спаду в промышленности, ни чтобы полностью закрыть «дыру» в бюджете. В структуре его доходов доля нефтегазовой составляющей снизилась с 41,6% по итогам 2022 года до 17,4% в первом квартале 2026 года. Это означает, что рост нефтяных цен сам по себе не станет достаточным условием для компенсации бюджетных потерь.

Первый квартал обнажил противоречие, которое не разрешается благоприятной нефтяной конъюнктурой. Гражданская экономика сжимается по причинам, которые лежат глубже: налоговая нагрузка растет, кредит дорог, инвестиционная активность подавлена, доступ к технологиям ограничен.

Высокие цены на нефть способны временно улучшить бюджетную арифметику, но не меняют этой логики. Даже при оптимистичном сценарии — около триллиона рублей нефтегазовых доходов в месяц — бюджетный дефицит останется рекордным, а расходы потребуют либо сокращения, либо наращивания заимствований. Государственный долг в любом случае растет быстрее ВВП, и Россия постепенно теряет то, что последние 20 лет считалось ее главным макроэкономическим преимуществом — минимальную долговую нагрузку среди крупных экономик.

Денежно-кредитная и бюджетная политика при этом работают против роста одновременно: высокая ключевая ставка сдерживает кредитование, а увеличение налогов съедает маржу бизнеса. Выйти из этой комбинации без структурных изменений — в налоговой системе, в распределении ресурсов между военным и гражданским секторами, в доступе к внешним рынкам — затруднительно.

Набиуллина права в том, что календарный фактор во втором квартале сработает в обратную сторону. Но если восстановления не последует даже при нефти по $90 и трех дополнительных рабочих днях, это будет означать, что экономика столкнулась не с временным торможением, а со структурным потолком роста.

И это будет вполне естественным ходом событий, даже довольно благоприятным для военного времени. Спад экономики на 1–2% в год — это весьма щадящий, мягкий сценарий; обычно войны бывают гораздо более разорительными. Годовая инфляция в 5–6% кажется для России непривычно низкой даже в мирных условиях. Можно представить себе, что через пять лет такой жизни государственный долг России достигнет 60% ВВП, и это будет меньше, чем у каждого из ключевых спонсоров Украины. В чисто финансовом отношении запас устойчивости всё еще не исчерпан. 

Не видно, однако, и никаких положительных для России перспектив. Страна будет долго и медленно беднеть, отставать в развитии, снова влезать в долги. Беспросветность нового застоя постепенно станет очевидной для всех. А как это скажется на обществе и политике — вопрос уже не для экономистов.