Персидская мышеловка. Как «маленькая победоносная война» в Иране в итоге стала смертным приговором для Саддама Хусейна

Ирано-иракские отношения складывались непросто с момента провозглашения Королевства Ирак в 1921 году. Согласно международным договорам, последнему принадлежали территории вдоль реки Шатт-эль-Араб, впадающей в Персидский залив. Ирану же требовался свободный доступ к ней для экспорта нефти из месторождений, открытых на юге страны в начале XX века. В 1960-е годы иранский шах построил нефтепровод и терминал на острове Харг, но это лишь частично решило проблему.

Чтобы добиться доступа к водной магистрали, Тегеран решил сыграть на национальных противоречиях: 20% населения Ирака составляли курды, арабское большинство было разделено на шиитов (55%) и суннитов (15%), остальные 10% распределены между туркменами, ассирийцами, армянами и другими группами. Поставляя оружие и деньги антиправительственным курдским формированиям, Иран сумел превратить их в серьезный рычаг давления на Багдад. В 1975 году иракский диктатор Саддам Хусейн пошел на компромисс с шахом: в обмен на прекращение помощи курдам Ирак согласился провести границу посередине русла Шатт-эль-Араб.

Ссориться с Тегераном Саддаму было не с руки: к концу 1970-х Иран являлся неоспоримым региональным лидером в Персидском заливе. Его военный бюджет вдвое превосходил иракский, армия оснащалась новейшим американским оружием, включая суперсовременные на тот момент истребители-бомбардировщики F-14. Исход прямого столкновения был предрешен. Но все изменила Исламская революция 1979 года.

Лидер нового иранского режима аятолла Рухолла Хомейни имел личный зуб на Саддама: до 1975 года он жил в изгнании в Ираке, откуда его довольно невежливо попросили «на выход» после заключения договора с шахом. Но дело было не только в этом: иранцы исповедуют шиизм, и приход Хомейни к власти с его концепцией экспорта исламской революции позволил ему обратиться к шиитскому большинству Ирака.

Верхушка иракской правящей партии «Баас» при всей официальной светскости была суннитской. И поэтому когда Хомейни начал открыто призывать иракцев свергнуть баасистский режим как антиисламский, а главный шиитский аятолла Ирака Мухаммед ас-Садр, поздравляя нового иранского лидера с успехом, отметил, что «другие тираны» тоже увидят свой судный день, это было воспринято как прямая угроза. 

Словами поклонники Хомейни не ограничились, развернув террористическую кампанию по всей стране. Счет убитых шел на десятки. 1 апреля 1980 года на открытии международного экономического форума в иракского вице-премьера Тарика Азиза бросили гранату, он спасся буквально чудом. «Баас» ответил кровавыми репрессиями и массовыми казнями, в том числе публичными. Одной из жертв стал ас-Садр.

Словом, аятолла Хомейни представлял для Ирака на порядок большую угрозу, чем шах, который не пытался заигрывать с радикальным шиизмом. Однако и у Багдада появились свои преимущества.

Иран – еще более «сложносочиненное» государство, чем Ирак. Сейчас его население насчитывает 92 млн человек, из которых персы – государствообразующая нация — составляют 61% (56 млн), азербайджанцы — 16% (15 млн), курды — 10% (9 млн), луры — 6% (5,5 млн), белуджи, арабы, туркмены — по 2% (по 1,8 млн). Примерно такое же соотношение имело место и в начале 1980-х, разве что население страны тогда было значительно меньше — около 38,5 млн человек.

При шахе проводилась жесткая политика «персификации», поэтому многочисленные национальные меньшинства Ирана увидели в Исламской революции свой шанс на автономию. Но скоро выяснилось, что новый режим в Тегеране был готов идти на уступки окраинам ничуть не более старого. Курды и азербайджанцы начали партизанскую борьбу; Багдад помогал им по мере сил, но основное внимание уделял провинции Хузестан, где компактно проживали арабы. Несмотря на некоторые успехи «персификации», а также массовый завоз рабочей силы для нефтедобычи, они по прежнему составляли там большинство — примерно 1,3 из 2,1 млн жителей региона.

В марте 1979 года на 50-тысячном митинге в портовом Абадане (серьезная цифра для города с населением в 300 тысяч человек) арабы потребовали автономии, заявив, что «это не сепаратизм, а стремление быть частью демократического Ирана». В мае они передали правительству свои требования: создание регионального парламента, признание арабского в качестве официального языка провинции и введение обучения на нем в начальных школах, приоритетное трудоустройство арабо-иранцев в государственном секторе; возврат населенным пунктам и самому региону исторических названий, «измененных фашистским режимом шаха Пехлеви» (раньше Хузестан назывался Арабистаном).

Вопрос о языке обучения был особенно острым: многие арабские дети не понимали фарси, из-за чего не могли воспринимать учебную программу. Неудивительно, что большинство сотрудников нефтепромыслов — самого престижного работодателя не только провинции, но и всей страны — были персами.

Хомейни готов был отказаться от антиарабского расизма шаха, но удовлетворение всех требований жителей Хузестана не только изменило бы провинцию, но и повлияло бы на весь Иран, состоящий из различных этнических сообществ со своими культурными практиками и политическими интересами. Так далеко аятолла зайти был не готов, хотя в части вопросов (назначении арабских религиозных деятелей на руководящие посты, свободе для арабоязычных СМИ, запрещенных при шахе) уступил.

Часть арабских элит Хузестана были готовы на компромисс с Тегераном, но хватало и экстремистов из движения «Халк-и Араб» («Арабский фронт освобождения»). Непримиримые «халкисты», которых поддерживал оружием Ирак, 30 мая 1979 года сожгли персидскую мечеть в городе Хорремшехр, после чего между ними и только формировавшимся тогда Корпусом стражей исламской революции начались интенсивные уличные бои.

«Стражи» одержали победу, восемь боевиков «Халк-и Араб» публично казнили, однако, несмотря на ряд уступок властей (например, в июне были освобождены 200 арабских заключенных), взрывы и перестрелки в Абадане, Хорремшехре и Ахвазе не прекращались. К началу июля добыча нефти на главном месторождении провинции сократилась с 550 до 100 тысяч баррелей в день.

При этом «халкисты» заявляли, что не являются сепаратистами, скандируя «Иран — мой дом и моя нация», но одновременно провозглашали «Мы живем как арабы, мы живем в Арабистане и умираем за Арабистан!». Кроме того, они требовали от всех неарабов покинуть Хорремшерх. Провинция напоминала пороховую бочку — одна искра, и она взорвется.

Саддаму Хусейну были на руку не только волнения в Хузестане. Другая хорошая для Багдада новость заключалась в тотальном разгроме иранской армии, который учинила революционная власть. Военные считались опорой шахского режима, и после его свержения Хомейни  устроил масштабные чистки, казнив 85 старших генералов и уволив остальных командующих. После провала военного путча в июле 1980 года репрессии только усилились — в армии осталось меньше половины офицеров в звании от майора и выше, а до 60% самолетов и вертолетов и 50% танков числились как небоеспособные.

И иракская разведка, и ЦРУ, которое, как писал журналист-расследователь Ричард Сейл, щедро делилось с Багдадом информацией, утверждали, что армия Ирана находится в коме, а в Хузестане и других провинциях иракцев встретят как освободителей. 

По слухам, советник президента США Джимми Картера по национальной безопасности Збигнев Бжезинский лично заверил Саддама Хусейна, что Вашингтон не против аннексии Хузестана Ираком. Бжезинский, впрочем, позднее выступил в The Wall Street Journal с опровержением.

После захвата посольства США в ноябре 1979 года Иран оказался в дипломатической изоляции. В стране шла борьба между религиозными революционерами во главе с Хомейни и радикальными марксистами. Одновременно Тегеран вынужден был вести контрпартизанские операции против курдов и азербайджанцев. Словом, Иран выглядел как никогда уязвимым, а перед Саддамом Хусейном, казалось, открывалось редчайшее окно возможностей. 

Равнинный Хузестан казался идеальным местом для вторжения мощных иракских бронетанковых сил. А население провинции (пусть и шииты, но арабы, к тому же сами тегеранские чиновники признавали, что местные жители не так уж и религиозны) казалось идеальным материалом для проведения референдума по «возвращению в родную арабскую гавань».

Потенциальная аннексия Хузестана, где добывалось 80% иранской нефти, одновременно резко ослабляла бы Тегеран, лишая его экономических ресурсов, и обеспечивала Ираку широкий доступ в Персидский залив. Учитывая изоляцию Египта после Кэмп-Дэвидских соглашений с Израилем, а также ограниченные финансовые ресурсы Сирии, Ирак в таком случае автоматически становился доминирующей силой не только в регионе, но и во всем арабском мире. К тому же это могло бы привести к свержению Хомейни — по крайней мере, иранские эмигранты в один голос утверждали, что после такого удара он не продержится на узурпированном шахском троне и недели.

«Нельзя сказать, какая из сторон несет большую ответственность за эту войну, — говорил американский политолог Энтони Кордесман. — Новое руководство Ирана, без сомнения, приложило немало усилий для того, чтобы спровоцировать ее».

Отдельные столкновения начались еще летом 1979 года, когда авиация обеих сторон принялась регулярно нарушать границу, бомбя места дислокации курдских или арабских партизан, укрываемых сопредельным государством на своей территории. К сентябрю 1980-го обстановка накалилась до такой степени, что в приграничных районах в ход пошла артиллерия. Оставалось лишь ждать, кто первым решится на полномасштабное вторжение.

Решился Саддам Хусейн. 22 сентября 1980 года иракская армия начала, как это назвали в Багдаде, «контратакующие действия по ту сторону границы». Основную ударную силу Ирака в Хузестане составили три танковые и две механизированные дивизии. У Ирана в провинции была развернута единственная регулярная дивизия — 92-я танковая. 

Подкрепления приходилось срочно перебрасывать из центра страны всего через несколько горных перевалов. «Это не снимает с Ирана вины за войну, но показывает, что он был далек от готовности выйти за рамки подрывной деятельности, когда она началась», — отмечал Кордесман.

Учитывая соотношение сил и ситуацию внутри Ирана, исход кампании казался предрешенным. Но, как это часто бывает в военной истории, безупречный на первый взгляд план не выдержал столкновения с реальностью на земле.

Первый сюрприз Саддаму Хусейну преподнесли хузестанские арабы, которые почему-то отнюдь не обрадовались освобождению от «расистской тегеранской клики». Не было ни гирлянд цветов, ни ликующих толп, ожидавших у въездов в города и села. В лучшем случае на иракских солдат бросали косые взгляды. Чаще всего по ним стреляли.

От внимания разведки Ирака, как и от ЦРУ, ускользнул тот факт, что арабское население Хузестана довольно четко делилось на две страты — городские жители и племена. Последние в целом были настроены на сотрудничество с центральной властью, а их шейхи неоднократно заявляли: «Если иностранцы захотят вмешаться в наше исламское движение и революцию, мы пожертвуем своими жизнями в борьбе с ними». Однако эти данные не попадали в итоговые досье, ложащиеся на стол высшему руководству, — из опасений составителей расстроить начальство.

Раздосадованный Саддам, узнав, что одна из дивизий взяла в плен троих арабов, приказал: «Отлично, пусть их казнят сегодня, потому что они предатели». Это пожелание быстро дошло до генерала Тала аль-Дури, который сделал карьеру на предугадывании начальственной воли. Он расстрелял сразу 58 арабов, обвинив их в саботаже.

«Это стало поворотным моментом для поддержки иракской армии в Хузестане, — уже в 2000-е годы рассказывал западным историкам его коллега, генерал Раад Хамдани. — Этот идиот аль-Дури имел типичный „баасистский“ менталитет. Они считали, что, поскольку жители Хузестана — арабы, то должны немедленно подчиняться приказам функционеров партии, а если отказываются — то они предатели».

Массовая расправа шокировала даже тех хузестанских арабов, кто поначалу симпатизировал иракцам. «Освободители» выступили куда более жестоко, чем режим Хомейни, который после вооруженного восстания в Хорремшехре в мае 1979-го казнил всего восемь человек. Здесь же без всякой причины были убиты сразу 58.

Аналогичные инциденты, пусть и не в таких масштабах, происходили и в других иракских дивизиях, так что местное население поголовно выступило против захватчиков. Даже некоторые боевики из «Халк-и Араб» присоединились к ополчению, а другие ушли в подполье, не желая иметь ничего общего с иракцами.

Вторым шоком для Саддама Хусейна стало неожиданно жесткое и организованное сопротивление армии Ирана. Как и многие диктаторы, он стремился не столько собрать боеспособную армию, сколько обезопасить себя от военного мятежа. Лояльность и конформизм в иракских войсках ценились намного выше профессионализма. В результате саддамовский генералитет по своему уровню был не выше иранских лейтенантов и капитанов.  

Иракцы вошли в Хузестан практически в походных порядках, поскольку не ожидали сопротивления. Даже небольшие мобильные группы ополченцев с гранатометами наносили серьезный урон танкам, которые саддамовские генералы не догадались прикрыть пехотой. Но настоящим кошмаром для вторгшихся дивизий стали вертолеты «Кобра» американского производства, закупленные еще при шахе. Даже небольшое число оставшихся боеспособными машин сумели изрядно проредить танковые колонны иракцев.

Немногочисленность регулярных иранских частей (сами иракцы позднее признавали, что на первом этапе операции не встречали на поле боя ничего крупнее бригады) компенсировалась массовым притоком добровольцев. Вторжение позволило Хомейни связать иранские националистические настроения со своей идее исламской революции. В результате десятки тысяч людей готовы были отправиться в бой, вооруженные винтовкой с одной обоймой, а то и просто парой бутылок с зажигательной смесью.

Иракцы с большим трудом смогли добраться до городской застройки, но под Ахвазом и Хорремшехом застряли. Они попытались применить тактику, успешно отработанную на курдах, — окружали города и подвергали их интенсивному обстрелу артиллерией. Но у иранцев имелись запасы боеприпасов, продовольствия и питьевой воды. К тому же на внешнем кольце окружения шли непрерывные контратаки, а арабское городское население окончательно выбрало сторону Ирана, поднявшись на защиту своих домов.

27 сентября 1980 года иракское командование опубликовало коммюнике, в котором говорилось: «Жители Арабистана находятся под защитой нашей славной армии, которая, таким образом, достигла своей стратегической цели. Ее заботой теперь становится укрепление этой победы». Однако до реальной победы было далеко. Иракский диктатор планировал завершить всю операцию к празднику Курбан-байрам, который выпадал в том году на 20 октября; эта дата прошла, а бои только начинались.

К середине ноября иракцы с огромными потерями все же захватили Хорремшехр. Это дало Саддаму Хусейну повод предложить на встрече лидеров арабских стран в Аммане 27 ноября провести в Хузестане референдум: «Народ Арабистана должен сам решить свою судьбу». Идея не нашла поддержки. Сирийское телевидение и вовсе осмелилось назвать багдадского диктатора «сумасшедшим».

«В некотором смысле война сделала то, чего не смогла революция: предложила новую концепцию национализма, которая объединяла арабских иранцев в культурном, языковом и военном плане», — пишет американский историк Шахерзад Ахмади. Стоит отметить, что сделала это все же не война сама по себе, а Исламская республика, которая быстро сориентировалась и объявила «шиитских мужчин Хузестана» «защитниками веры и нации». Что важно, сделано это было на арабском языке.

Хузестан захлестнул вал изданной в Тегеране литературы на арабском, прославлявшей жителей провинции, поддержавших революцию и ее военные усилия. В КСИР, еще недавно насмерть бившемся с «халкистами», был создан Арабский департамент, массовыми тиражами печатавший плакаты, брошюры, листовки и даже «революционные исламские песни для детей Хузестана». Хомейни тоже внезапно вспомнил арабский язык, которым владел на уровне родного.

Арабы в Хузестане хотели сохранить идентичность, навещать родственников и друзей в Ираке, иметь возможность работать и учиться в соседних арабских странах. Но вот становиться частью баасисткого Ирака, в котором шиитов считали гражданами второго сорта, они, как выяснилось, отнюдь не стремились. А массовое насилие со стороны иракцев оттолкнуло даже самых ярых адептов «арабского единства».

Провал концепции «Иракского Арабистана» косвенно признал и сам Саддам Хусейн, когда в марте 1981 года выразил готовность оказать «любую моральную и материальную помощь иранским народам в Курдистане, Белуджистане и Азербайджане». Хузестан в этом списке подчеркнуто отсутствовал. «Мы хотим, чтобы Иран был нашим добрым соседом, способным на разрешение всех своих проблем и на сохранение целостности, но пока наши желания неосуществимы, а страна, враждебная арабской нации и Ираку, должна распасться, — заявил он. — Это и есть наша стратегия».

Стратегия не сработала. После начала войны курды и азербайджанцы в массе своей встали на сторону Тегерана. К весне 1981-го Иран смог довести численность вооруженных сил до 400 тысяч человек и перешел в контрнаступление. После тяжелых летних боев в сентябре была снята осада Абадана.

Положение Ирака осложнялось тем, с какой легкостью его солдаты-шииты сдавались единоверцам. К концу войны численность пленных иракцев, по разным оценкам, превышала «обменный фонд» Багдада в пять-шесть раз.

В мае 1982 года иранские войска отбили единственный крупный город, удерживаемый Ираком, — Хорремшехр, получивший прозвище Хуниншахр — «Город крови». В плен попало 19 тысяч иракских солдат — рекорд этой войны за одну операцию. 10 июня 1982 года Саддам Хусейн, которого местная пресса еще недавно превозносила как величайшего арабского полководца со времен Саладдина, отдал приказ о выводе войск с территории Ирана.

Однако война на этом не закончилась. Теперь уже аятолла Хомейни решил «освободить иракский народ», предать суду Саддама Хусейна и добиться выборов «нового легитимного президента». Заодно была поставлена задача выйти через территорию Ирака на ливанский фронт, где начал очередную военную операцию Израиль. «Путь на Иерусалим лежит через Багдад», — объявил Хомейни. Теперь уже Ираку пришлось бороться за выживание.

Дальнейшее хорошо известно. Провоевав семь лет и понеся колоссальные людские и материальные потери, истощенные стороны заключили мир на основе статус-кво. Потерпев неудачу с присоединением «арабских братьев» Хузестана, Саддам Хусейн решил попытать счастья в Кувейте. Это вторжение стало для него смертным приговором, пусть и отложенным, приведенным в исполнение лишь в 2006 году. 

Если бы в сентябре 1980-го он не поддался искушению подтолкнуть и так, казалось, падающий в пропасть Иран, и сохранил тем самым ресурсы собственной страны, титул «лидера арабского мира» мог бы достаться ему естественным образом, за отсутствием явных конкурентов. «Любой разумный наблюдатель событий 1979 года в Хузестане пришел бы к выводу, что арабы отвернутся от Тегерана и по крайней мере рассмотрят предложение Багдада об освобождении», — констатировала историк Шахерзад Ахмади.