Проклятие проливов. Как исторический опыт поможет решить вопрос Ормузского коридора

Впервые Европа столкнулась с проблемой проливов в Зунде, соединяющем Северное и Балтийское моря. Исторически сложилось так, что оба его берега принадлежали Дании. Кроме того, с 1397 года она состояла в унии со Швецией и Норвегией и поэтому была частью одного из крупнейших государств христианского мира того времени.  

В 1429 году датский король Эрик ввел пошлину, которая взималась со всех судов, проходивших через Зунд. Обычно она составляла 1% от стоимости груза. А чтобы купцы ее не занижали, монарх мог выкупить любой товар по задекларированной цене.

Зундские пошлины к XVII веку составляли до 2/3 поступлений казны. Это делало датских королей чрезвычайно богатыми сюзеренами на общеевропейском фоне, что позволяло им проводить весьма агрессивную внешнюю политику. Современный образ Дании как миролюбивой и неконфликтной страны весьма далек от реалий позднего Средневековья: по сравнению с маленькими немецкими княжествами Датская империя была великой державой и вела себя соответственно.

Но в 1523 году Швеция в результате успешного восстания вышла из унии с Данией, хотя Копенгаген сохранил контроль над Сконе — южной оконечностью Скандинавского полуострова. В результате Дания на триста лет вперед получила непримиримого соперника — и 12 крупных датско-шведских войн, не считая мелких столкновений.

Это не мешало обеим странам активно участвовать еще и в общеевропейских конфликтах. Один из них — Тридцатилетняя война (1618–1648) — нанес по Дании сильный удар. Ютландия была разорена, казна опустела. В попытке поправить дела король резко поднял Зундские пошлины — в среднем с 1 до 4%. Причем на селитру — стратегический товар, необходимый для производства пороха, — тариф взлетел сразу в 19 раз.

Это имело поистине роковые последствия. Если до сих пор Англия и Голландия — главные операторы торгового маршрута на Балтику — соблюдали нейтралитет в датско-шведском противостоянии, то теперь они стали оказывать финансовую, а часто и военную помощь Стокгольму.

Зимой 1658 года в ходе очередной войны шведская армия, воспользовавшись тем, что страшный мороз сковал проливы льдом, совершила переход из Ютландии на остров Фюн и далее на Зеландию. Дания была застигнута врасплох и капитулировала. 

По условиям заключенного мирного договора Датское королевство было вынуждено уступить Сконе шведам. Датский король отныне владел только одним берегом Зунда и, хотя он сохранял право облагать проходящие суда пошлинами, теперь не мог произвольно их устанавливать.

Морские державы внимательно следили, чтобы и Швеция не слишком усилилась. Когда в 1659 году шведский король решил добить побежденную Данию, голландцы отправили флот в осажденный Копенгаген и помогли изгнать шведскую армию с Зеландии.

Общим принципом стало недопущение ситуации, когда оба берега Зунда принадлежат одной стране. При каждой попытке Дании вернуть себе Сконе Англия и Голландия неизменно вставали на сторону Швеции. Так, в 1700 году, когда датчане заключили против Стокгольма военный союз с Россией и Речью Посполитой, англо-голландские корабли быстро перебросили шведскую армию к Копенгагену, на время выбив Данию из войны.

С ростом объемов торговли через Балтику датско-шведские конфликты перестали быть локальными спорами, превратившись в жизненно важный для Европы вопрос. Историк Кнуд Йесперсен сравнил тогдашнее значение Зунда в международной экономике с сегодняшним значением Ормузского пролива для мировых поставок нефти. 

В XIX веке датчане дважды — в 1801 году по требованию России и в 1807 году по приказу Наполеона — пытались закрыть Зунд для плавания. В ответ английские эскадры силой прорывались на Балтику, попутно сжигая датский флот, а в 1807 году еще и подвергнув Копенгаген осаде и бомбардировке.

Лишившись линейного флота, датчане, будучи союзниками Наполеона, пытались вести на море «партизанскую войну» с помощью небольших канонерских лодок. Они старались избегать столкновений с крупными военными кораблями англичан и нападали на торговцев. 

В ответ британцы ввели систему конвоев. Поэтому, несмотря на все усилия Дании, в 1808–1814 годах Балтийское море оказалось крупнейшей прорехой в системе континентальной блокады, с помощью которой Наполеон пытался удушить торговлю Британии. Кстати, самим датчанам эта «канонерская война» (Kanonbådskrigen) обошлась в потерю 1400 канонерок, то есть в среднем по одной в каждые два дня. 7 тысяч датских моряков оказались в британском плену.

В 1832 году шведы, используя озеро Венерн, ввели в эксплуатацию Гёта-канал, обеспечивший соединение Балтийского и Северного морей в обход Зунда. Это в итоге заставило Данию пойти на снижение Зундской пошлины, которая теперь не превышала 1% на любую группу товаров. 

Но и это показалось торговым державам обременительным, так что в марте 1857 года был подписан международный договор, согласно которому Дания отказалась от пошлин в Зунде, взамен получив от заинтересованных сторон 30,5 млн ригсдалеров в течение двадцати лет.

История Зундского пролива во многих смыслах показательна. Выгодное географическое положение дает асимметрично большое влияние даже второстепенной державе. В попытке уменьшить это влияние другие страны стремятся ослабить ее с помощью прокси-силы (в данном случае Швеции) или прямой военной интервенции. 

В ответ «хозяйка проливов» прибегает к партизанским действиям, чтобы увеличить издержки противостояния для крупных держав. Те, в свою очередь, начинают искать обходные маршруты, в чем им немало помогло развитие технологий. Так, появление железных дорог, резко удешевив сухопутные перевозки, снизило и значение Зунда. Но в конечном итоге проблема прохода через пролив решается международным регулированием.

Черноморские проливы впервые сыграли роль в мировой истории в ходе Пелопоннесской войны (431—404 до н. э.), похоронившей классическую демократию Древней Греции. Установив контроль над Босфором и Дарданеллами, Спарта обеспечила себе поставки продовольствия из греческих колоний северного Причерноморья и одолела истощенные голодом Афины. 

В Первой мировой войне, погубившей Российскую империю, ни ей, ни ее союзникам не удалось установить контроль над проливами. А ведь Россия и не особенно скрывала, что вступила в эту войну ради овладения черноморскими артериями. К ХХ веку они стали для нее воротами на мировой рынок: в 1913 году из 10,7 млн тонн вывезенного из империи хлеба 7,9 млн пришлось на черноморские порты. 80% главного экспортного товара страны в итоге уходило через игольное ушко Босфора. В целом на Черное море приходилось свыше трети всего российского экспорта. Любое нарушение бесперебойной работы проливов немедленно било по экономике страны. Когда в 1911 году Дарданеллы оказались на месяц закрыты из-за итало-турецкой войны, убытки только хлебных экспортеров достигли 30 млн рублей. По ценам того времени, столько стоил новейший линкор.

Неудивительно, что Петербург страстно желал контролировать эту, как тогда писали в российской публицистике, «входную дверь нашего дома». Накануне Первой мировой войны Россия последовательно отвергала предложения турецкого правительства о дружественном нейтралитете и даже о военном союзе именно для того, чтобы иметь возможность силой захватить проливы. В результате Османскую империю буквально толкнули в объятия Германии. В октябре 1914 года Константинополь вступил в войну на стороне последней, а весной 1915 года Россия заключила с союзниками по Антанте соглашение, по которому после войны получала Босфор и Дарданеллы в качестве добычи.

В России до сих пор любят посетовать, что русские-де в угоду союзникам проливали свою кровь за чуждые им интересы, но в этом случае получилось ровно наоборот. В 1915 году именно союзники клали тысячи своих солдат в попытке захватить Черноморские проливы, уже обещанные России. 

Инициатор этой операции Уинстон Черчилль считал, что чем бессмысленно биться лбом в неприступные немецкие позиции на Западном фронте, лучше одним ударом вывести Турцию из войны. И одновременно открыть путь снабжения в Россию, подкрепив ослабевающую русскую армию поставками боеприпасов и оружия.

Но тут выяснилось, что развитие военных технологий сделало операцию «флот против берега» куда более затратной для атакующего и более безопасной для обороняющегося. Когда 18 марта 1915 года англо-французская эскадра попыталась форсировать Дарданеллы, то попала под шквальный артиллерийский огонь береговых батарей, невидимых с кораблей. Сначала два броненосца получили тяжелые повреждения от снарядов, а потом сразу четыре (французские «Голуа» и «Буве», британские «Оушен» и «Иррезистибл») подорвались на минах, выставленных накануне турецким минным заградителем. 

Не лучше окончилась и предпринятая затем наземная операция: десантные части, высаженные на полуостров Галлиполи, были быстро блокированы на плацдарме упорно обороняющимися турками. В январе 1916 года союзники, потеряв в бесплодных атаках более 200 тысяч человек, вынуждены были эвакуировать свои войска. Это поражение чуть не стоило Черчиллю политической карьеры. Но, что гораздо хуже, оно оставляло российскую экономику в ситуации, которую можно сравнить с самыми жесткими санкциями. 

До войны главными каналами связи России с мировыми рынками были Балтийское и Черное моря. Балтика была наглухо перекрыта немецким флотом, а поражение англичан и французов в Галлиполи оставляло заколоченной и черноморскую «дверь». В итоге к февралю 1917 года количество нарастающих в экономике проблем перешло в революционное качество — и империя рухнула.

Галлиполийский опыт показал: владеющая проливом держава при умелом использовании копеечных средств (например, мин) может заставить держаться на почтительном расстоянии сильнейший флот в мире. И даже наземная операция в гористой местности, не позволяющей атакующему использовать свое техническое превосходство, может обернуться тяжелыми потерями и позором вынужденной эвакуации.

Остается добавить, что в конце Первой мировой Османская империя все же рухнула. Турция превратилась в третьеразрядную по тогдашним меркам страну. Впрочем, победители сочли возможным оставить туркам проливы, движение по которым, как и по Зунду, теперь регулировалось не ее прихотями, а международными соглашениями.   

Кейс Корейского пролива показывает, как поиск обходного маршрута может привести к войне буквально на ровном месте. Идефиксом российской геополитики конца XIX века был выход в открытый океан из «закупоренных» Балтийского и Черного морей. Владивосток в этом смысле тоже оказался стратегическим тупиком, блокированным Японскими островами.

Казалось, выход был найден в Порт-Артуре, который Россия «отжала» у Японии, захватившей его было по итогам войны с Китаем (1894–1895). В сущности, японцы готовы были пойти на раздел сфер влияния: Петербургу — Маньчжурия, а Корейский полуостров, который в Токио считали «кинжалом, направленным в сердце Японии», — Стране восходящего солнца. 

Но российским геополитикам показалось мало и Порт-Артура. Он позволял уверенно контролировать лишь Желтое море. Как писал один из русских адмиралов, вследствие существования великолепных бухт на юге Кореи владеющий ими флот всегда мог держать «под шахом» гавань Порт-Артура, не говоря уж о Владивостоке. «Присутствие японцев в Корее станет для нас подобно новому Босфору в Восточной Азии. Россия никогда на это не пойдет», — заявил император Николай II.

База на юго-восточном побережье Кореи выводила Россию напрямую в Тихий океан, решала проблему «связности» Порт-Артура и Владивостока, нивелировала выгоды географического положения Японии. Но именно поэтому в Токио не намерены были уступать. В результате разразилась печально известная русско-японская война 1904–1905 годов.

Этот сюжет показывает, что прокладывать альтернативные обходные маршруты по контурной карте совсем не то же самое, что иметь дело с политическими реалиями на земле.

Cуэцкий канал формально не является проливом, но обладает всеми присущими ему характеристиками. Его история интересна как пример столкновения теряющей силу имперской державы с региональным ближневосточным лидером.

Со времени своего открытия в 1869 году Суэцкий канал считался ключевой артерией Британской империи, обеспечивавшей ей кратчайший маршрут в Индию. И даже после того, как та получила независимость, Суэц оставался для Лондона жизненно важным для поставок нефти из Персидского залива. В 1955 году 76% грузопотока из Красного моря в Средиземное составляла нефть, и пятая ее часть предназначалась Англии.

В июле 1956 года президент Египта Гамаль Абдель Насер объявил о национализации Суэцкого канала, который до этого находился под управлением франко-британской компании. Поначалу Лондон и Париж рассчитывали урегулировать кризис дипломатическим путем, тем более что Египет обещал выплатить компенсацию за акции компании по рыночным ценам. Но вскоре в европейских столицах верх взяли «ястребы».

В Британии опасались среднесрочных последствий национализации. Как прогнозировал один из британских политиков, «через два года Насер лишит нас нефти, зона фунта стерлингов развалится… в стране возникнут безработица и беспорядки, а наш уровень жизни скатится до югославского или египетского». У Парижа была дополнительная причина показательно проучить египтян: с 1954 года Франция воевала с повстанцами в Алжире, а Египет оказывал им всяческую помощь, включая поставки оружия.

Проблема заключалась в том, что даже вместе англичане и французы не могли сформировать экспедиционный корпус, достаточный для войны с Египтом. Но тут им на помощь пришел Израиль: в 1955 году Каир закупил крупную партию советского оружия, включая новейшие истребители МиГ-15 и бомбардировщики Ил-28. 

При этом Насер неоднократно провозглашал лозунг «Смерть Израилю!», и в Тель-Авиве вызревала идея превентивной войны, которую надо было провести до того, как египетская армия освоит советское оружие. Его аналогов у израильтян тогда не было. 

В октябре 1956 года Британия, Франция и Израиль договорились о проведении совместной военной операции, направленной на восстановление контроля над каналом (израильтяне, помимо прочего, получали возможность оккупировать Синайский полуостров).

29 октября израильская армия нанесла удар по египетским позициям и начала быстрое продвижение на Синае. В ответ администрация США во главе с президентом Дуайтом Эйзенхауэром, стремясь сохранить свои позиции в арабском мире, инициировала в Совете Безопасности ООН резолюцию с требованием к Израилю прекратить боевые действия и вывести войска. Великобритания и Франция воспользовались правом вето. 31 октября началась высадка англо-французского десанта в Порт-Саиде на средиземноморском конце канала.

В военном отношении десант прошел успешно, но тут впервые за послевоенное время Москва и Вашингтон выступили солидарно, потребовав прекратить операцию. Причем СССР грозил военными мерами, а США — экономическими санкциями. Американцы, к примеру, заблокировали согласованные еще в конце 1940-х планы по экстренным поставкам топлива в Британию и Францию. В результате из-за остановки транзита через Суэц в Англии было введено нормирование бензина. 

Еще хуже обстояло дело с финансами: Банк Англии был вынужден тратить долларовые и золотые резервы, чтобы удержать курс фунта. Уже к началу ноября 15% золотовалютного запаса испарилось. Под угрозой девальвации фунта и бегства капиталов из страны Лондон вынужден был пойти на попятную, за ним последовал Париж, а в конечном итоге — и оставшийся в одиночестве Тель-Авив. Союзные войска были выведены, и Суэцкий канал остался под контролем Египта.

Суэцкий кризис похоронил не только великодержавные амбиции Британии, но и позиции фунта как одной из двух — наравне с долларом — главных резервных валют мира. Осенью 1956 года инвесторы и держатели стерлинговых активов стали активно уходить в доллары. Этот процесс наблюдался и раньше, но теперь стал необратимым. Суэц показал, что Британия уже не может надежно поддерживать международную роль стерлинга. Девальвации тогда удалось избежать только за счет огромного займа МВФ.

Суэцкий кейс продемонстрировал, как можно, выиграв военную операцию, фактически проиграть валютную войну в среднесрочной перспективе. И эта ситуация уже прямо сейчас, возможно, воспроизводится в случае с Ормузским проливом.

В недавней статье, озаглавленной «Ормуз может стать Суэцем XXI века», итальянский политолог Федерико Фубини проводит параллель между двумя этими кризисами. После того как Британия не смогла открыть Суэц военным путем, а США смогли это сделать с помощью дипломатического давления, роль гаранта мировой торговли — а стало быть, и эмитента главной резервной валюты — перешла от Лондона к Вашингтону, пишет Фубини:

«Именно этот механизм нужно иметь в виду сегодня. Вопрос заключается в том, создаст ли эта война ситуацию, в которой Китай станет в определенной степени основным гарантом для суннитских стран Персидского залива в отношении будущего поведения Ирана. 

Если это произойдет, Пекин захочет использовать собственную валюту для все большей части сделок с нефтью из Персидского залива: с иранской, конечно, но также и все больше с нефтью арабских стран. Это приведет к ослаблению нефтедоллара, то есть одной из опор доллара, и укреплению нефтеюаня, который сегодня существует практически только для сделок с самим Ираном и, конечно же, с Россией».

Об этом же говорит и американский сенатор Линдси Грэм: 

«Что касается Ормузского пролива, то сейчас они — КСИР, иранцы — взимают плату с судов за проход через проливы, и они принимают юани, а не доллары. Одна из угроз всей этой неразберихи заключается в том, что, если мы позволим торговать нефтью в китайской валюте, это нанесет удар по доллару. 

С 1974 года каждый баррель нефти, продаваемый и обмениваемый в мире, торгуется в долларах. Что же пытаются сделать иранцы? Они пытаются сменить валюту с доллара на китайский юань, а это атака на доллар. И это тоже нужно прекратить».

Именно поэтому США не могут просто выйти из войны с Ираном «по собственному желанию», сделав вид, что победа уже одержана. Они должны перед этим открыть пролив. Но вопрос — как.

Тегеран ведет в Ормузском проливе типичную партизанскую войну вроде той, что практиковали датчане на Балтике в начале XIX века, только на качественно ином технологическом уровне. И именно технологии обеспечивают эффективность этой войны. Чтобы отбить желание судовладельцев соваться в Ормуз, Ирану даже не обязательно топить танкеры, тем более что это трудно сделать из-за их размера. Удары наносятся по мостикам, чтобы уничтожить судовую команду.

Кроме того, дешевые иранские мины М-08 стоимостью в несколько тысяч долларов перекрывают залив немногим менее эффективно, чем авианосные группы стоимостью в миллиарды. Опять же, здесь ключевую роль играет не прямой ущерб, а психологический страх перед минной угрозой, который парализует судоходство сильнее, чем сами взрывы.

Понятно, что Иран не может победить США военным путем, вместо этого он ведет асимметричную войну на истощение. Это типичная партизанская стратегия, с которой американцы безуспешно пытались бороться еще во Вьетнаме.

Чем Вашингтон может ответить на этот вызов? Вариант ослабления регионального наглеца с помощью прокси-силы (роль, которую сыграла Швеция в случае с Данией и Израиль в случае с Египтом) отпадает, ибо у Штатов нет такой силы под рукой. Точнее, они сами уничтожили ее, свергнув Саддама Хусейна в 2003 году и превратив Ирак с его шиитским большинством в «предполье» Тегерана. Тридцать лет назад на эту роль вполне годился Пакистан, но он давно уже сменил патрона, превратившись в верного сателлита Китая.

Теоретически можно было бы рассмотреть вариант раскола Ирана с созданием в районе Ормуза нового государства на базе Белуджистана. В 1903 году американцы именно так получили контроль над Панамским каналом, спровоцировав отделение Панамы от Колумбии. Но в 2026-м шансы на такой ремейк минимальны: даже если бы в Белуджистане было единое, массовое, а главное, проамериканское сепаратистское движение, этого никогда не допустил бы Пакистан. У Исламабада непростые отношения с собственными белуджами, и ему меньше всего понравится создание белуджской государственности у себя под боком.

Что американцы могут сделать сами? О крупномасштабной наземной операции в горном «подбрюшье» Ирана речи явно не идет: призрак Галлиполи незримо витает над американскими планировщиками. Принудить Иран к капитуляции одними бомбежками не получится, о чем свидетельствует опыт Германии Второй мировой и Вьетнама 1960–1970-х. Реальный вариант — ввести режим конвоев, так хорошо сработавший у англичан на Балтике. Однако тут есть одно «но»: возможности Королевского флота в свою эпоху были куда выше, чем у современного американского.

Чтобы обеспечить устойчивое конвоирование и держать коридор в Ормузе открытым неделями, американскому флоту потребуется развернуть тут 4–6 крупных кораблей класса эсминец, 2–4 корабля для ближней безопасности и досмотров, сильный эшелон ПВО и противоминный отряд. 

В 1987–1988 году США уже проводили в Персидском заливе операцию Earnest Will по конвоированию кувейтских танкеров, в какой-то момент здесь находилось более 30 американских боевых кораблей. Сейчас у ВМФ США есть 81 крупный надводный боевой корабль класса эсминец/крейсер, но лишь порядка 50–60 числятся как готовые в бою (mission-capable ships).

По американским стандартам, чтобы постоянно держать один корабль в таком удаленном районе, как Персидский залив, требуется еще три в ротации (ремонт, боевая подготовка, переход к месту службы). Получается, что в общей сложности речь идет о 24 кораблях (6×4). Однако месяцы непрерывной проводки конвоев будут означать, что американскому флоту придется урезать свое присутствие на других ключевых направлениях, в частности на китайском. Встает вопрос, как долго Америка согласится тратить ресурсы в Ормузе, особенно учитывая, что для нее поставки нефти из этого региона совершенно неактуальны — своей хватает.  

Есть и еще одна проблема, которая для Ормуза, возможно, важнее числа эсминцев: противоминная борьба. В 2025 году американский флот вывел из Бахрейна и списал на металл четыре тральщика типа Avenger, заменив их кораблями класса LCS. Littoral Combat Ship — это боевой корабль прибрежной зоны, призванный решать сразу несколько задач: противолодочная оборона, борьба с малыми катерами, траление мин. Но судя по отзывам американских экспертов, технологии, применяемые в LCS, сыроваты, и как они поведут себя в реальных условиях длительных боевых действий, плохо поддается прогнозу.

Напрашивающийся вариант — поиск альтернативного маршрута для нефти и газа, благо современные технологии это позволяют. Недавно бывший спикер Палаты представителей США Ньют Гингрич предложил «прорубить» обходной канал через Оман ядерными взрывами. Но помимо проблем с реализацией, это просто меняет зависимость от иранцев в Ормузе на их прокси — хуситов — в Баб-эль-Мандебе. Гораздо более реалистичным выглядит прокладка нефте- и газопроводов в направлении портов восточного Средиземноморья, но и тут есть две проблемы.

Первая очевидна: время. Постройка трубопроводов — это история не на месяцы, а на годы. Вторая менее очевидна, но тоже существенна: Ближний Восток сегодня напоминает Дальний Восток накануне русско-японской войны. Этот регион остается одним из самых турбулентных в мире, что резко повышает риски военных инцидентов, прокси-эскалаций и, в конечном счете, срыва инфраструктурных проектов.

Особенно явно это проявляется по линии Турция — Ирак. Немецкий научный центр SWP прямо пишет, что турецкая ставка на Ирак может не сыграть из-за политической хрупкости этой страны, соперничества региональных игроков и угроз со стороны курдских формирований, особенно на фоне турецких трансграничных операций.   

Риск конфронтации сохраняется и по линии Турция — Израиль. По мнению RUSI, в 2026 году риск эскалации отношений между двумя странами может вырасти из-за наложения нескольких факторов. Пока прямое военное столкновение на горизонте не просматривается. Но, с другой стороны, кто еще десять-пятнадцать лет назад мог себе представить полномасштабную российско-украинскую войну? Казалось, что проложенные во времена СССР трубопроводы, позволившие Москве так удачно обойти довлевшее над Петербургом «проклятье Босфора», до скончания века будут качать нефть и газ из Сибири в Европу. Но история порой выдумывает сюжеты покруче любых футуристических романов.  

Словом, полностью заменить Ормуз трубопроводами в любом случае вряд ли получится.

Мировая история противостояния в проливах не только дает несколько идей решения проблемы Ормуза, но и служит неплохим индикатором состояния США как глобального лидера. Когда-то Америка переняла эту эстафету у сходящей с мировой сцены Британской империи. То, как и какими средствами будет решен «Ормузский вопрос», продолжит ли по итогам этого решения Иран взимать пошлины с проходящих танкеров, в какой валюте он будет это делать и так далее, покажет, на каком отрезке своей имперской жизни находятся Соединенные Штаты. 

Это Британия XIX века, бесспорная владычица морей, способная силой взломать любой пролив? Это Соединенное королевство эпохи Первой мировой, которое даже после унизительного поражения в Галлиполи оказалось способно додавить Османскую империю, разгромив ее на других театрах — в Палестине и Месопотамии? Или это Англия 1950-х, неспособная справиться с враждебным ближневосточным режимом даже с помощью такого боевитого союзника, как Израиль?