Экономика Ирана испытывает настолько серьезные проблемы, что ей не помогло бы даже быстрое завершение войны с США. В стране дефицит энергоносителей, инфраструктура изношена, на ее обновление нет средств. Война усугубляет ситуацию: ущерб от американо-израильской кампании оценивают в $270 млрд — в пять раз больше доходов государственного бюджета в 2024–2025 фискальном году и сопоставимо с довоенным ВВП страны. Из-за войны ожидается падение ВВП более чем на 10%. При этом средства на восстановление ограничены: нефтяных доходов недостаточно, и к тому же власти тратят больше, чем получают. Государственные проекты финансируются на деньги банков, за счет субсидий удерживаются низкие цены на бензин во избежание протестов. Инфляция достигает 40% в год, девальвация валюты — 47%. Иностранцы вряд ли станут инвестировать в Иран даже в случае снятия санкций: их отпугнут коррупция и риски финансирования терроризма. Некомпетентность властей подрывает экономическое положение страны сильнее, чем война, объясняет экономист, руководитель программы исследований Ирана в Вашингтонском институте ближневосточной политики Патрик Клоусон.
Дефицит всего
Чтобы понять масштаб проблем иранской экономики, стоит рассмотреть положение Исламской Республики до того, как в конце февраля силы Израиля и Соединенных Штатов нанесли удары приблизительно по 13 тысячам объектов на всей ее территории. Иран предварительно оценил ущерб от этих ударов в $270 млрд, это в пять раз больше доходов государственного бюджета ($50 млрд в 2024–2025 фискальном году) и сопоставимо с довоенным ВВП страны ($475 млрд в 2024 году, последние доступные данные Всемирного банка).
Но еще до этих разрушений в Иране появились проблемы с критической инфраструктурой. В ноябре 2025 года президент Масуд Пезешкиан заявил, что из-за острой нехватки воды может возникнуть необходимость эвакуировать Тегеран. Страна, где годами росло водопотребление и активно строились плотины, оказалась в кризисе с началом очередной засухи.
Кроме того, жители крупных городов регулярно сталкивались с многочасовыми отключениями электричества, нередко без предупреждения. Член парламентского комитета по энергетике Ахмад Моради оценивал дефицит мощности энергосистемы в 20 тысяч МВт, указывая на «нехватку генерации, проблемы на электростанциях и износ линий электропередачи». В результате во многие жилые дома начали устанавливать генераторы, чтобы избежать инцидентов — вроде внезапной остановки лифтов.
Еще до войны иранцы сталкивались с нехваткой воды, электроэнергии и газа
Этой зимой дефицит природного газа вынудил Тегеран остановить часть газозависимых промышленных предприятий и сократить зарплаты рабочим. Заниженные цены на энергоносители для домашнего рынка привели к избыточному внутреннему потреблению, а снижение поставок газа — к тому, что компании перестали оплачивать счета. В результате энергетический сектор лишился средств на модернизацию изношенной инфраструктуры.
По данным Statistical Review of World Energy 2025, доля природного газа в энергобалансе Ирана достигает 69% — выше только у Туркменистана и Узбекистана; Россия также сильно зависит от газа (54%). Основное потребление приходится на электроэнергетику, промышленность и отопление, при ограниченном экспорте в Турцию и Ирак. Зимой дефицит газа носит хронический характер. Кроме того, у Ирана не хватает инфраструктуры для сезонного хранения газа, чтобы компенсировать зимний спрос.
Проблемы газового сектора в последние годы лишь усугубились, а неспособность властей их решить свидетельствует о том, насколько неэффективно они управляли экономикой. Предупреждая о возможном отключении газа в жилых домах, Масуд Пезешкиан предложил иранцам почти сатирическое решение: одеваться теплее. Примечательно, что он вырос в Иранском Азербайджане, где зимы суровые.
Когда электростанции сталкивались с нехваткой природного газа, им приходилось переходить на сжигание тяжелого мазута. В результате уровень загрязнения воздуха в городах стал настолько высоким, что прошлой зимой многие школы были вынуждены временно закрываться — иногда более чем на 50 дней.
С нефтью у страны ОПЕК также не всё в порядке. Ежегодно Иран расходует $6 млрд на импорт бензина из-за перепотребления и контрабанды. Опасаясь повторения протестов, подобных прошедшим в 2019 году, власти удерживают низкие цены на бензин в национальной валюте, несмотря на гигантскую инфляцию для всех остальных товаров. Лишь недавно президент предложил повысить цены, но только до уровня, который составляет менее 5% от показателей соседних стран. Очевидно, что средства, выделяемые на удержание низкой стоимости топлива, могли бы быть направлены на улучшение ситуации с электро- и водоснабжением.
Ежегодно Иран расходует $6 млрд на импорт бензина из-за перепотребления и контрабанды
Военно-морские силы Ирана (армия и Корпус стражей исламской революции) регулярно перехватывают суда, нелегально перевозящие бензин. Сообщалось о причастности к контрабандным схемам некоторых официальных лиц, однако убедительных доказательств представлено немного. Значительная доля контрабанды, по-видимому, лежит на совести предпринимателей, что соответствует распространенному стереотипу об иранцах.
Обрушение ВВП
Нынешние экономические проблемы Ирана возникли после периода относительно устойчивого роста. По данным Международного валютного фонда, в период с 2020 по 2024 год ВВП Ирана рос в среднем на 4,4% в год. Для сравнения, экономика США увеличивалась на 2,3%, а показатели Европы были еще ниже. Однако в последнее время положение заметно ухудшилось.
По данным МВФ, в 2025 году ВВП Ирана сократился на 1,5%, а в 2026-м, еще до начала американо-израильской кампании, прогнозировалось дополнительное падение на 6,1% в текущем году. Из-за войны этот показатель вполне может превысить 10%. Ущерб от ударов США и Израиля (как уже говорилось, $270 млрд без учета разрушений военных объектов) значительно усугубит ситуацию. Серьезно повреждена промышленная инфраструктура, включая нефтехимию и металлургию, а также транспортная система — в частности были разрушены важнейшие мосты. Впрочем, некоторые страны, пережившие войны, восстанавливались быстрее, чем предполагалось изначально. Иран вполне способен на то же, и падение ВВП может ограничиться низкими двузначными значениями (и не дойдет до, например, 20%). Однако в любом случае оно превысит прогнозируемые 6,1%.
Иран оценивает ущерб от ударов США и Израиля в $270 млрд
Республика, которой удалось сократить безработицу с пиковых 14% в 2010 году до 8% в 2025 году, теперь потеряла не менее 1 млн рабочих мест непосредственно из-за войны. Зная о массовых увольнениях, иранское правительство обсуждает выдачу грантов малому бизнесу и банковских кредитов крупным предприятиям, чтобы ограничить сокращение персонала. Однако эти программы, по всей видимости, смогут покрыть расходы лишь на несколько месяцев, тогда как многие компании опасаются, что падение спроса и проблемы с поставками продлятся значительно дольше. В последние годы безработица снижалась — главным образом потому, что резкое падение рождаемости в 1990-х годах привело к значительному сокращению числа людей, выходящих на рынок труда. Тем не менее участие женщин в рабочей силе остается крайне низким — около 10–12%, то есть втрое меньше, чем в Саудовской Аравии. Теперь усилится давление с требованием выдворить афганцев: за последний год страну покинули не менее 1,5 млн человек, однако около 2,5 млн, вероятно, остаются и обеспечивают значительную часть низкооплачиваемой рабочей силы. Как предупреждает иранский экономист Хади Кахальзаде, под угрозой оказались от 10 до 12 млн рабочих мест — половина рабочей силы Ирана.
Казалось бы, растущая цена на нефть могла бы поддержать падающий Иран. Но дополнительных десятков миллиардов долларов нефтяных доходов (Иран, безусловно, продолжит экспортировать около 1,5 млн баррелей в сутки, включая запасы в плавучих хранилищах у азиатских побережий, накопленные к началу войны) недостаточно, чтобы покрыть ущерб от войны.
Контроль над Ормузским проливом также слабо повлияет на экономическую ситуацию. Даже если Ирану удалось бы взимать по $2 за баррель с возобновившихся перевозок через пролив нефти в объеме 12 млн баррелей в сутки, это дало бы менее $9 млрд в год (тем более, что Саудовская Аравия и ОАЭ частично обходят морской путь при помощи трубопроводов).
Государство полностью контролирует нефтедобычу в Иране, прежде всего через Национальную иранскую нефтяную компанию. Для экспорта Тегеран использует сеть посреднических фирм — некоторые из них, как выяснилось, присваивали многомиллиардные суммы, что привело к ряду громких скандалов. Значительная часть нефти идет через структуры, принадлежащие или подконтрольные КСИР и его союзникам, причем выручка поступает непосредственно в распоряжение Корпуса, а не в государственный бюджет. Правительство получает доход от внутренней продажи нефтепродуктов, однако из-за низких цен эти поступления остаются минимальными — зачастую они даже не покрывают затрат на переработку и распределение. Власти утверждают, что нефтяные доходы уступают налоговым (каждый из источников дает около 40–45% бюджета, при важной роли поступлений от приватизации), но их реальная доля выше, поскольку значительные средства получает Корпус, реализуя выделенное ему топливо.
Экспорт нефти жестко контролируется государством, которое скрывает используемые каналы, чтобы обходить санкции
Разумеется, Иран сегодня в меньшей степени зависит от нефти, чем прежде. В 1983–1984 годах, по данным МВФ, нефть составляла 98% всего экспорта страны. Однако в 2022–2023-м, согласно данным таможенной администрации Ирана, объем ненефтяного экспорта достиг $53 млрд, что существенно превышает доходы от продажи нефти. Этот показатель частично искажен, так как Иран, как и США и Всемирная торговая организация, относит к такому экспорту конденсаты на несколько миллиардов долларов, хотя, по сути, это тоже нефтепродукты. Тем не менее, даже если исключить этот сегмент, ненефтяной экспорт Ирана почти сопоставим с его общим объемом импорта в $60 млрд.
Режим тратит больше, чем получает
Иран долгое время настаивал, что любое соглашение с США должно включать масштабное ослабление санкций. Но даже в гипотетической ситуации полной их отмены, на что в Вашингтоне вряд ли пойдут, контролируемая режимом деловая среда в стране останется глубоко коррумпированной и небезопасной для иностранцев. В таких условиях одних внешних уступок недостаточно, чтобы привлечь инвестиции, необходимые для модернизации энергетической и коммунальной инфраструктуры.
Из-за давления США многие страны и банки ограничили доступ Ирана к активам на сумму около $100 млрд, полученным главным образом от продажи нефти. Сообщалось, что Вашингтон предлагал Тегерану частично разблокировать эти средства в рамках возможного соглашения по Ормузскому проливу и ядерной программе. Однако Иран уже сталкивался с серьезными трудностями при попытках воспользоваться аналогичными предложениями США в прошлом. Финансовые институты избегали иметь со страной дело из-за рисков, в том числе указанных Группой разработки финансовых мер борьбы с отмыванием денег (Financial Action Task Force, FTAF), которая относит Иран к юрисдикциям с высоким уровнем отмывания денег и финансирования терроризма.
С точки зрения классической экономики, инфляция в Иране носит монетарный характер — иными словами, ее базовая причина заключается в том, что Центральный банк Ирана допускает (или даже поощряет) быстрый рост денежной массы. Основной причиной этого роста является то, что банки предоставляют правительству значительные кредиты на финансирование государственных проектов.
Государственные проекты в Иране финансируются банковскими кредитами, что приводит к росту инфляции
Иными словами, иранский режим тратит значительно больше, чем получает, и делает это из-за собственных инициатив — например, строительства сети платных автодорог на деньги банков или расходов КСИР. Часть средств направляют на предотвращение возможных протестов — в том числе через упомянутое выше субсидирование потребления бензина.
Иран также жалуется на санкции ООН, которые были восстановлены в 2025 году после того, как европейские державы задействовали механизм «возврата санкций» (snapback) из ядерного соглашения 2015 года. Snapback предусматривал автоматическое возвращение ограничений в случае, если один из участников сделки заявляет о невыполнении Ираном своих обязательств.
Однако санкции ООН оказывают слабое воздействие, поскольку Иран в целом мало торгует с промышленно развитыми странами. До активации механизма snapback импорт из Ирана в Евросоюз составлял около $2 млрд в год (примерно поровну товары и услуги), экспорт из ЕС в Иран — $5 млрд (80% товары, 20% услуги).
Даже торговля Тегерана с Москвой, его стратегическим партнером, остается относительно небольшой: российский импорт составил $700 млн в 2023 году, а экспорт — $1,5 млрд.
Многие иранцы оценивают реальное положение дел по свободному обменному курсу. Десять лет назад он составлял 32 тысячи риалов за доллар, в конце февраля 2026 года — 930 тысяч, сегодня — колоссальные 1,53 млн. Среднегодовая девальвация на уровне 47% во многом обусловлена инфляцией, которая достигает около 40% в год и усугубляется огромным государственным дефицитом (в свою очередь, связанным с сокращением нефтяных доходов и высокими внебюджетными расходами).
Неудивительно, что иранцы, не имея возможности покупать доллары на свободном рынке, в этом году, по всей видимости, приобретут более 500 тысяч золотых монет, играющих роль традиционного инструмента защиты от инфляции, — Центральный банк Ирана продает их на аукционах с наценкой до 30%. Эти и другие примеры некомпетентности со стороны самопровозглашенных технократов во власти заставили многих задуматься, понимают ли лица, принимающие решения в Тегеране, что они делают — в том числе в вопросах внешней политики.
