Трамп-франшиза. Как правые популисты берут под контроль Латинскую Америку

Противостояние левых и правых в Латинской Америке имеет свою специфику. Тут переплетены география, класс, раса и исторические травмы. Это регион с самым высоким неравенством в мире. Правые традиционно выступают щитом для латифундистов, транснациональных корпораций и крупного бизнеса, в то время как левые требуют усиления роли государства и перераспределения богатства. 

Этот экономический базис связан с «пигментократией», при которой социальный класс, к которому относится человек, чаще всего коррелирует с цветом его кожи. Белые и светлокожие метисы чаще составляют экономическую и политическую элиту, тогда как афролатиноамериканцы и коренное индейское население в основном бедны. Дополняет эту картину географический разлом между богатыми глобализированными мегаполисами и прибрежными зонами. 

В последние два десятилетия традиционный классовый конфликт в странах Латинской Америки также усложнился культурными войнами. В них консервативный блок правых, опирающийся на консервативную часть католической церкви и быстро растущие неопятидесятнические (евангелические) церкви, противостоит либеральной католической «теологии освобождения» и секулярным городским левым с их прогрессивной повесткой феминизма, прав ЛГБТ и легализации абортов.

В каждой стране при этом, конечно, своя специфика. В Перу конфликт носит выраженный территориально-этнический характер, где белые и метисные финансовые элиты Лимы и побережья, интегрированные в глобальную экономику, выступают на стороне правых. Им противостоит левый лагерь — преимущественно коренное население, крестьяне и шахтеры Анд и юга страны. Жители этих территорий чувствуют, что ресурсы извлекаются на их землях, а вся прибыль оседает в столице. 

В Чили причина раскола общества — в экономической модели и наследии диктатуры. Правые здесь защищают конституцию эпохи Пиночета. Левые же — от умеренных социалистов до радикального студенческого движения, приведшего к власти Габриэля Борича, — требуют ее демонтажа, деприватизации базовых ресурсов (например, воды) и создания социального государства с бесплатным образованием и здравоохранением. 

В Колумбии раскол продиктован наркотрафиком и 60-летней гражданской войной, на фоне которых правые долгое время доминировали за счет запроса на безопасность и жесткой руки. Их электоральная база — это традиционные элиты, крупный агробизнес и регионы, настрадавшиеся от леворадикальных партизан FARC. 

В Бразилии поляризация, выражена в противостоянии лулизма и болсонаризма, то есть левой и правой идеологий действующего и предыдущего президентов. Здесь территориально-экономическая ось делит страну на богатый индустриальный Юг и Юго-Восток и нищий аграрный Северо-Восток. Юг и Юго-Восток голосуют за правых из страха перед коррупцией и раздуванием бюрократии левыми. А Северо-Восток — это железобетонная база Партии трудящихся, для сторонников которой левые социальные программы стали буквально вопросом выживания. 

Природа внутренней ненависти в этих странах, когда различные слои общества боятся друг друга больше, чем внешних врагов, объясняется самой историей латиноамериканской государственности. В XX веке эти страны практически не вели масштабных межгосударственных войн, поэтому их вооруженные силы и аппарат безопасности изначально строились не для отражения внешнего вторжения, а для внутреннего контроля и подавления восстаний. 

В то время как европейские правые лидеры, такие как Марин Ле Пен или Джорджа Мелони, выстраивают свою повестку вокруг «внешней угрозы» в лице мигрантов и наднациональных институтов ЕС, их латиноамериканские единомышленники направляют гнев на внутренних врагов. 

Исследование речей и социальных сетей правых лидеров за 2020-е годы показывает, что в Латинской Америке центральное место занимает тема преступности и безопасности, где главными антигероями выступают отечественные левые силы, суды и правозащитные организации.

Правые опасаются, что приход левых — это гарантированный путь к «венесуэлизации» с ее экспроприациями, гиперинфляцией и разрушением институтов. Левые же не менее обоснованно боятся правых, помня о военных диктатурах, тысячах «пропавших без вести» (Desaparecidos) и эскадронах смерти, которые с помощью экстремального насилия защищали интересы элит.

Эта паранойя подпитывается веками внутреннего колониализма, в рамках которого элиты рассматривали собственное коренное и бедное население не как полноправных сограждан, а как дикарей и дешевую рабочую силу, которую необходимо контролировать или «цивилизовать».

В отличие от стран Европы, где национализм часто объединял общество перед лицом внешнего врага, латиноамериканский национализм оказался глубоко внутренне фрагментированным. Для правого лагеря патриотизм сводится к католицизму или евангелизму, флагу и армии, тогда как для левого — к правам коренных народов, антиимпериализму и защите суверенитета от транснациональных корпораций. 

Политический цикл, начавшийся в 2021—2022 годах с прихода к власти левых президентов в Чили, Перу и Колумбии (Габриэля Борича, Педро Кастильо и Густаво Петро), не оправдал ожиданий избирателей. А они рассчитывали на масштабные социальные реформы. 

В Колумбии инициатива Густаво Петро «Тотальный мир», предполагавшая диалог с картелями и повстанческими группировками, на практике привела к экономической стагнации и ухудшению криминогенной обстановки. В 2025 году число похищений людей превысило 700 случаев. Этот кризис безопасности спровоцровал электоральный разворот, итогом которого стала победа правого кандидата Абелардо де ла Эсприэльи на выборах 2026 года.

В Перу президентство Кастильо завершилось затяжным противостоянием с оппозиционным парламентом и коррупционными расследованиями против его окружения. 7 декабря 2022 года, пытаясь предвосхитить очередную процедуру импичмента, Кастильо объявил о роспуске Конгресса и введении чрезвычайного положения. Парламент проигнорировал указ, решение было признано неконституционным, а сам глава государства был арестован по обвинению в мятеже при попытке укрыться в посольстве Мексики. 

В Чили процесс переписывания конституции эпохи Аугусто Пиночета обернулся неудачей для правительственного блока. В 2022 году 62% избирателей отклонили проект новой левой конституции, поддержанный президентом Габриэлем Боричем. Документ, закреплявший концепцию «многонационального государства», автономию коренных народов и радикальные социальные гарантии, был воспринят значительной частью населения как угроза целостности страны и экономической стабильности. Поражение левых на референдуме открыло дорогу ультраконсервативной Республиканской партии во главе с Хосе Антонио Кастом.

В Аргентине многолетнее доминирование левоцентристского перонистского движения привело к росту годовой инфляции до трехзначных значений и завершилось в конце 2023 года избранием на пост президента Хавьера Милея. Его кампания базировалась на жесткой критике государственного истеблишмента и обещаниях применить экономическую «шоковую терапию» для сокращения бюджетного дефицита.

В Сальвадоре неспособность прежних администраций справиться с организованной преступностью привела к формированию силовой модели управления. Президент Найиб Букеле инициировал режим чрезвычайного положения для борьбы с криминалом. Резкое снижение числа убийств, достигнутое путем массовых задержаний и ограничения гражданских прав, обеспечило правительству высокую поддержку населения, а сам подход стал ориентиром для правых политиков в соседних странах.

В Бразилии консервативный популизм институционализировался в устойчивую политическую структуру. Несмотря на победу левого кандидата Лулы да Силвы на выборах 2022 года, движение сторонников экс-президента Жаира Болсонару сохраняет масштабное влияние. Эта группа консолидировала электорат на фоне резонансных антикоррупционных расследований и критики бюрократии. Она контролирует значительную часть парламента и региональных администраций, что существенно ограничивает нынешнее правительство в реализации левой программы.

Ситуация, при которой жители Латинской Америки поддерживают жесткую антииммиграционную риторику Дональда Трампа и рейды ICE, от которых регулярно страдают их же соотечественники, кажется парадоксальной лишь на первый взгляд, поскольку латиноамериканское общество глубоко расколото. Аргентинского представителя среднего класса или бразильского фермера не задевают агрессивные заявления о нелегалах, штурмующих границу Техаса, так как они попросту не ассоциируют себя с бедняками, бегущими в США.

Правая часть общества в Чили, Колумбии, Перу или Бразилии, средний класс и состоятельные жители побережья привыкли культурно дистанцироваться от бедных сограждан, ориентируясь на европейские или североамериканские стандарты. Поскольку миграционный поток состоит преимущественно из бедного метисного, индейского или афролатиноамериканского населения, консерваторы смотрят на уезжающих сквозь привычную призму «пигментократии», то есть с нескрываемым классовым и расовым пренебрежением. Бедные трудовые мигранты для них — ровно тот же враждебный социальный слой, который на родине голосует за левых популистов. В результате правые латиноамериканские медиа охотно тиражируют штампы американских республиканцев, изображая мигрантов не жертвами структурной нищеты, а преступной массой, которая позорит родину за рубежом.

Колумбия, Перу и Чили приняли миллионы беженцев из Венесуэлы. Первые волны мигрантов местные жители встречали с сочувствием, но уже последующие стали поводом обвинить приезжающих в нагрузке на социальные системы государств и рост криминала. В результате в Чили и Перу темы немедленной депортации нелегалов, милитаризации пограничных зон и закрытия границ превратились в политический ресурс для правых сил. Местный избиратель, слушая слова Трампа о «строительстве стены», проецирует их на собственные национальные границы, требуя введения ровно таких же жестких мер.

Процесс наглядно виден в Колумбии — основной принимающей стране. Численность мигрантов из Венесуэлы здесь выросла с 78 тысяч человек в 2015 году до 2,7 млн к 2023 году. В 2016 году 66% колумбийцев положительно относились к тому, чтобы мигрант стал их соседом. А к 2019 году таких уже осталось только 45%. Уровень неблагоприятного отношения к венесуэльским мигрантам, прибывающим в страну, на протяжении всего 2023 года стабильно превышал две трети населения, достигая пиковых значений в 68—70%. 

От двух третей до трех четвертей населения Эквадора, Перу и Колумбии, где осело более 70% из свыше семи миллионов уехавших венесуэльцев, считают, что иммиграция снижает зарплаты и ухудшает условия труда для местных. Около 70% опрошенных в Перу, Колумбии и Чили ассоциируют приток венесуэльцев с ростом уровня преступности, даже несмотря на то, что по статистике венесуэльские мигранты совершают насильственные преступления гораздо реже, чем коренное население в каждой из стран Латинской Америки, принявших их.

На этом фоне свежий опрос UNHCR Return Intentions Survey, проведенный в начале 2026 года среди венесуэльских беженцев в Эквадоре, Перу, Чили, Бразилии и Колумбии, выявил новые настроения: около трети (33%) респондентов уже рассматривают возможность возвращения на родину в ближайшие годы. В числе причин для отъезда они называют возросшую ксенофобию и сложности с легализацией.

Столкнувшись в этим кризисом, Южная Америка нашла политическую опору в жестких мерах Вашингтона. Ряд государств региона присоединился к американской инициативе «Щит Америк» (Shield of the Americas). Ее цель — в сдерживании миграционных караванов еще на дальних подступах к границам США.

Миграционный поток растет и в Чили — и это вызывает всё большее беспокойство местных жителей. Почти 80% чилийцев считают, что границу следует закрыть для новой иммиграции до тех пор, пока не будут решены существующие проблемы. Поддерживают граждане Чили и меры, предпринимаемые президентом США Трампом по борьбе с иммиграцией в своей стране. 

Опрошенные особенно положительно оценили развертывание вооруженных сил на границе (76%) и депортацию нелегальных иммигрантов (73%). Похожая ситуация и в Перу, где, согласно опросу IEP, большинство (83%) считает прибытие венесуэльцев негативным явлением. Только 4% оценивают его позитивно. 

В тех же странах Латинской Америки, которые не столкнулись с массовыми потоками венесуэльских беженцев, правые политики всё равно хотят мобилизовать консервативный электорат и вызвать мигрантскую панику в обществе, чтобы укрепить свои позиции. 

Правительство Хавьера Милея целенаправленно разрушает многолетнюю традицию открытости Аргентины. Оно переводит вопрос миграции из плоскости прав человека в сферу национальной безопасности и создает в обществе атмосферу ксенофобии. Официальные лица используют агрессивную риторику, связывая иностранцев с «хаосом и злоупотреблениями». Чиновники призывают граждан сообщать о нелегальных мигрантах через горячую линию безопасности, что ведет к стигматизации приезжих общин. 

В рамках этой стратегии был принят чрезвычайный указ, который упростил процедуру депортации даже за мелкие проступки и расширил полномочия по задержанию иностранцев до 60 дней на любой стадии судебного процесса. Власти также манипулируют экономическими данными. Они, например, заявляют о многомиллионных тратах на лечение иностранцев, не предоставляя при этом никаких доказательств. Это делается для того, чтобы оправдать отмену бесплатной медицины и образования для нерезидентов. 

Несмотря на то, что доля мигрантов в населении сократилась до исторического минимума в 4,2%, правительство продолжает транслировать нарратив о «массовом наплыве». Оно использует миграционную политику как форму идеологического перформанса для укрепления связей с правыми движениями США и Европы. 

Латиноамериканские левые часто страдают от избыточной «цеховой солидарности», отказываясь признавать авторитарный характер режимов в Венесуэле, на Кубе или в Никарагуа. Трамписты под предлогом защиты прав человека часто успешно натравливают диаспоры и эмигрантов на левых, пользуясь тем, что им пришлось бежать именно от левых правительств.

Корни этой круговой поруки уходят в эпоху холодной войны. Идентичность латиноамериканских левых старой школы строится на радикальном антиимпериализме, а не на защите демократических процедур. И «новые» левые, вроде бывшего лидера Чили Борича, не смогли изменить этот консенсус. В прошлом веке Вашингтон системно поддерживал правые военные диктатуры и спонсировал государственные перевороты. Память об операции «Кондор» и режиме Аугусто Пиночета сформировала жесткую поколенческую травму. Для левого фланга Штаты навсегда остались главной угрозой. Любой лидер, который бросает вызов Вашингтону, автоматически воспринимается как исторический союзник.

В итоге в регионе сформировалось устойчивое блоковое мышление. Левые элиты Латинской Америки рассматривают права человека исключительно через геополитическую оптику. Они требуют немедленно расследовать жестокость правых правительств в международных трибуналах. Авторитарные практики социалистических режимов они оправдывают западным экономическим давлением и необходимостью защиты национального суверенитета. Те же соображения заставляют левые правительства закрывать глаза на преступления путинского режима, если это помогает противостоять влиянию более близкого и воспринимаемого более опасным североамериканского соседа. 

Политическое пространство Южной Америки заполнилось «мини-Трампами». Они используют агрессивные шоу и широкие жесты для мобилизации избирателей, изнуренных криминальным хаосом и экономическим упадком. Наиболее гротескное воплощение этот стиль нашел в победной кампании колумбийского миллионера Абелардо де ла Эсприэльи.

Будучи политическим новичком с тройным гражданством, он превратил свои митинги в пиротехнические представления. Де ла Эсприэлья выступал перед толпой за бронированным стеклом, транслируя образ осажденного героя. Копируя Трампа, он сознательно шел на конфронтацию с респектабельными СМИ, даже подал более ста судебных исков против журналистов и медиаорганизаций за критику в свой адрес. Демонстративное неуважение к журналистам, особенно женщинам, лишь укрепило его рейтинг среди сторонников «твердой руки». 

Трамп годами продавал мерч под своим именем — от культовых красных кепок MAGA до галстуков и парфюмерии. Де ла Эсприэлья перенес эту бизнес-идею в Латинскую Америку. Он лично представляет элитную колбасу, ром, оливковое масло, вина и парфюм от своего бренда De la Espriella, а также выпускает книги и музыкальные альбомы, где сам исполняет популярные композиции. Он регулярно публикует клипы, где в смокинге с бабочкой поет классику итальянской эстрады, позируя на фоне особняков и дорогого антиквариата. Эсприэлья сделал своим официальным вторым «Я» прозвище Тигр. Он даже подписывает так документы, продвигает этот бренд в соцсетях и использует его в предвыборной символике. 

Подобно тому, как Трамп обожает свой образ верховного главнокомандующего (хотя сам в свое время не пошел в армию), де ла Эсприэлья регулярно появляется на публике с демонстративными военными приветствиями и салютами, хотя тоже никогда не служил в вооруженных силах. 

Президент Колумбии открыто окружает себя внушительно выглядящей охраной с бронированными чемоданами в духе голливудских фильмов про гангстеров, курит дорогие сигары, носит эксклюзивные костюмы-тройки на заказ и всячески подчеркивает свой статус «опасного и богатого альфа-самца», который бросает вызов системе. Его риторика в отношении левых оппонентов в преддверии выборов 2026 года балансировала на грани призывов к физической расправе — он обещал «выпотрошить» марксизм и покончить с «наркокоммунистической тиранией» Петро.

«Ввиду его огромных жизненных достижений и политической поддержки меня лично, для меня большая честь выразить Абелардо свою полную и безоговорочную поддержку», — сказал Трамп о де ла Эсприэлья и немедленно после выборов дал ему миллиард долларов.

В Чили Хосе Антонио Каст просто скопировал лучшие идеи своего кумира. Его сторонники наводнили улицы красными кепками с лозунгом «Сделаем Чили великим снова» (Make Chile Great Again), превратив страну в идеологический филиал движения MAGA. Всего через пять дней после инаугурации в марте 2026 года Каст совершил демонстративную поездку на северную границу — в пустыню Атакама. Там под прицелом телекамер он дал старт работе экскаваторов, которые должны были вырыть 11-километровые рвы и возвести бетонные заграждения с колючей проволокой под напряжением. 

Избирательная кампания Кейко Фухимори в Перу стала еще одним примером использования «плейбука Трампа» в Латинской Америке. Наиболее ярким сходством стало отрицание итогов выборов 2021 года. После минимального поражения Фухимори бездоказательно заявила о «системном мошенничестве» и попыталась аннулировать около 200 тысяч голосов. Международные наблюдатели и комментаторы сравнили это с попытками Дональда Трампа пересмотреть результаты голосования 2020 года в США. Этот метод делегитимизации институтов стал основой политического стиля Фухимори, смысл которого — в мобилизации сторонников через риторику «украденной победы».

При Трампе США вернулись к политике открытого вмешательства в дела Латинской Америки, которую исследователи характеризуют как «новую доктрину Монро». В отличие от прошлых администраций, команда Трампа перестала скрывать свои цели — она перешла к стратегии «подавления левых и поддержки правых», в которой латиноамериканские страны рассматриваются MAGA-движением как прямое территориальное продолжение США. 

Фундаментом этого контроля послужила выстроенная транснациональная сеть, координируемая через экспорт Консервативной конференции политических действий (CPAC) и подписание так называемой «Мадридской хартии» ультраправых партий Европы и обеих Америк. Это позволило вчерашним маргиналам получить доступ к американским технологиям манипуляции в соцсетях и ресурсам Республиканской партии. 

Через сети CPAC была создана прослойка из сотен «политических микропредпринимателей»–инфлюэнсеров, которые распространяют идеи движения, оказывают давление на оппонентов и ведут «культурные войны» по лекалам американских подкастеров. Таким образом, CPAC выступила не просто как дискуссионная площадка, а как технологический хаб. 

Он позволил правым силам в Чили, Колумбии и Перу проводить агрессивные кампании в условиях «временной асимметрии», когда левые предлагают долгосрочные изменения, а правые предлагают яркое цифровое шоу и обещают наведение порядка. Именно через эти сети Хосе Антонио Каст, Кейко Фухимори и Абелардо де ла Эсприэлья выстроили тесные неформальные связи с окружением Трампа, что позволило им позиционировать себя внутри своих стран как фаворитов Белого дома задолго до электоральной победы.

Победа Насри «Тито» Асфуры на президентских выборах в Гондурасе стала еще одним примером того, как открытое внешнее давление Вашингтона способно переломить электоральный баланс в Центральной Америке. Белый дом задолго до дня голосования превратил избирательную кампанию в инструмент прямого геополитического шантажа. 

Дональд Трамп публично поддержал кандидата от Национальной партии и пригрозил прекратить любую финансовую и экономическую помощь стране в случае поражения правых сил, фактически поставив избирателей перед жестким ультиматумом. Эксперты подчеркивают, что беспрецедентное давление со стороны вашингтонской администрации подорвало легитимность всего избирательного процесса. 

Помимо угроз о прекращении дотаций, Белый дом задействовал демонстративные политические рычаги, включая скандальное помилование бывшего президента Хуана Орландо Эрнандеса (однопартийца и соратника Асфуры). Он отбывал в США длительный срок за наркоторговлю. Этот шаг стал недвусмысленным сигналом для местных элит о смене правил игры и необходимости безоговорочной лояльности внешнему центру силы. 

Для окружения Асфуры ставка на поддержку американской администрации превратилась в главный инструмент политического выживания и мобилизации электората. В условиях глубокой зависимости экономики страны от внешних рынков и денежных переводов гондурасские правые лидеры добровольно закрепили за собой роль проводников вашингтонских интересов. Кульминацией этого влияния стало создание в марте 2026 года уже упомянутого военно-политического блока «Щит Америк» (ACCC), объединившего 17 государств под руководством США для борьбы с «наркокоммунизмом».

Еще в 1970-х годах более 90% населения континента называли себя католиками. Сегодня картина изменилась. В среднем по региону доля протестантов-евангелистов и пятидесятников выросла до 20%. В Бразилии этот показатель перевалил за 30%, хотя полвека назад едва дотягивал до 5%. В Гватемале, Гондурасе и Сальвадоре — в районе 40—50%.

Традиционная католическая церковь десятилетиями заигрывала с левыми идеями. В свое время латиноамериканские священники массово увлеклись «теологией освобождения». Они требовали структурных реформ, критиковали капитализм и оправдывали социальные протесты бедноты. 

Протестантские проповедники предложили принципиально иной подход. Они принесли в регион теологию процветания и концепцию непрерывной духовной войны. В их черно-белой картине мира есть абсолютное добро и демонические силы. Человек должен лично добиваться финансового успеха, жестко защищать традиционную семью и отвергать любые либеральные новшества. 

Прихожане-евангелисты становятся эффективной пехотой для мобилизации вокруг повестки «культурных войн»: защиты традиционной семьи, борьбы против абортов, прав ЛГБТК+ и фем-движения (евангелические пасторы представляют его как угрозу традиционному порядку), а также противостояния тому, что правые лидеры называют «наркокоммунизмом».

Для правых политиков-аутсайдеров (таких, как Жаир Болсонару или Хавьер Милей), которые часто не имеют поддержки традиционных партийных машин, евангельские и пятидесятнические общины стали готовой организационной структурой. Пасторы выступают в роли «посредников», предоставляя лидерам доступ к массовой дисциплинированной аудитории через свои храмы и каналы коммуникации.

В Аргентине Хавьер Милей повторил этот трюк. Его партия «Свобода наступает» не имела вообще никакого территориального представительства в бедных провинциях и рабочих пригородах Буэнос-Айреса. Местные евангелические пасторы сами стали его неформальными агитаторами. Они увидели в Милее защитника от прогрессивных реформ и легализации абортов. В итоге церковные сети доставили его бюллетени в те районы, куда не рискнул бы зайти ни один либертарианский активист.

В результате растет их прямое политическое влияние. Фракция протестантов в бразильском Национальном конгрессе, известная как Евангелический парламентский фронт, контролирует 35% депутатских мандатов. В нижней палате парламента они занимают 213 кресел из 513 возможных. Именно они были двигателем победы соратника Трампа Болсонару на президентских выборах. 

В чилийском парламенте сегодня официально работает «евангелическая скамейка» (bancada evangélica). Это группа ультраконсервативных депутатов в нижней палате. Без их голосов правый лагерь просто не способен сформировать большинство. 

Колумбийские мегацеркви работают как мобилизационные сети. Их пасторы способны выдать сотни тысяч консолидированных голосов за нужного правого кандидата. 

Традиционные политики прекрасно понимают эту математику и вынуждены клясться в верности консервативным ценностям ради доступа к церковному электорату. Так, на перуанских выборах ультраправая партия «Народное обновление» сделала ставку на религиозный фундаментализм. Места в парламенте заняли реальные пасторы евангелистских мегацерквей. В сумме с консерваторами из партии фухимористов евангелисты стабильно формируют неформальный блок из 15—20 депутатов. Этого хватает, чтобы парализовать любые прогрессивные реформы министерства образования и отправлять в отставку неугодных министров.

Евангелические церкви — это политический канал для экспорта трампизма. Взрывной рост протестантизма на континенте начался в годы холодной войны при прямой поддержке Вашингтона. Миссионеры из консервативных южных штатов США целенаправленно ехали в Латинскую Америку. Для республиканских администраций того времени это был изящный способ борьбы с коммунизмом и левой католической «теологией освобождения».

Американские правые и сейчас открыто спонсируют консервативный разворот континента. Расследователи из openDemocracy показали, что связанные с Дональдом Трампом евангелические фонды влили около $280 млн «темных денег» в глобальные ультраправые кампании. Огромная доля этих бюджетов осела именно в Латинской Америке, где подпитывает борьбу против легализации абортов, травлю меньшинств и блокировку любых левых инициатив.

В отличие от Европы, Канады или Австралии, Латинская Америка стала единственным регионом, где Дональду Трампу удалось добиться системного успеха в продвижении своих интересов и победы союзников. Это произошло благодаря отсутствию институционального сопротивления и финансовой зависимости стран региона.

Если в богатых странах правый радикализм упирается в прочные институты, работающее социальное государство и устоявшийся консенсус элит, то в странах глобального Юга ситуация иная. Государственный аппарат в большинстве стран континента погряз в коррупции или откровенно не справляется с базовыми функциями. Преступность растет, в отличие от Европы или Канады, где она сокращается.

Одной из важнейших причин стало отсутствие в латиноамериканских государствах «санитарного кордона». В Европе и других развитых демократиях традиционные правые партии часто выстраивают этот кордон, отказываясь от союзов с радикальными популистами для защиты демократических институтов. В Латинской Америке, напротив, такие фигуры, как Хавьер Милей, Хосе Антонио Каст и Абелардо де ла Эсприэлья, совершили «враждебное поглощение» традиционного правого фланга, колонизировав старые партийные структуры. Местные элиты предпочли отказаться от приверженности институтам ради быстрого возврата к власти. И это позволило трампизму стать государственной политикой в ряде стран.

Немаловажным фактором стала и финансовая и военная дубинка. Страны региона зависят от США в вопросах получения кредитов в МВФ, Всемирном банке и Межамериканском банке развития. Администрация Трампа активно использует право вето в этих структурах, чтобы вознаграждать лояльных лидеров (как это было с кредитами для Милея и Букеле) и наказывать левых оппонентов. В Канаде или Европе подобные методы экономического принуждения со стороны США крайне ограничены из-за большей экономической самодостаточности этих стран.

Поскольку старые партийные системы и традиционные медиа в регионе находятся в состоянии коллапса, избиратели стали крайне уязвимы для технологий манипуляции в соцсетях. Сети CPAC и Стива Бэннона предоставили местным лидерам доступ к технологиям, благодаря которым предрассудки начинают «вируситься», а вчерашние маргиналы создают себе в TikTok и Instagram образ героя-мессии. В странах с более устойчивой медиасредой и крепкими партийными брендами (как в Европе) эти методы встречают гораздо большее сопротивление.

Таким образом, Латинская Америка стала для Трампа идеальным полигоном из-за комбинации внутреннего хаоса с преступностью, инфляцией, миграцией из Венесуэлы и внешнего давления, которое в этом регионе не ограничивается нормами международного права.