«Самое масштабное сокрытие правды за всю мою взрослую жизнь». Как ЦРУ пыталось замолчать гаванский синдром

Available in English

Случай Джона Торна

16 декабря 2020 года Джон Торн (имя изменено), сотрудник оперативного подразделения, командированный в одну из стран Центральной Азии, прибыл в посольство США в свое обычное время – около 7:30 утра. Сначала он удивился: и резидент, и его заместитель уже находились в конференц-зале резидентуры ЦРУ на территории посольского комплекса. Вскоре Торн понял причину. У одного из его коллег, «Сэма», был совершенно больной вид: глаза были налиты кровью, словно все сосуды в них полопались. Он был «психически не в себе, как будто в тумане», вспоминал Торн.

Тем утром Сэм собирался на работу в спальне, а его жена и ребенок находились этажом ниже – на кухне. Внезапно он почувствовал «мощную вибрацию, как от сабвуфера, в голове и груди». Его охватило сильнейшее головокружение, но он все же смог спуститься вниз и спросить у жены, не испытывала ли она чего-нибудь похожего. Она ответила, что и она, и их сын ощущают то же давление и дискомфорт. Сэм заметил, что на кухне симптомы были немного слабее, и нарушил главное правило тактической подготовки: вернулся на «икс» – то есть на место атаки – в спальню наверху. Он подошел к окну, выходившему на многоквартирный дом напротив, и снова попал под воздействие невидимого «сабвуфера».

Водитель, закрепленный за семьей Сэма, отвез его жену и сына в школу. Сам Сэм остался дома, а затем поехал на своей машине в посольство, где понял, что произошедшее не закончилось. Он не мог ни ясно мыслить, ни работать и выглядел очень плохо. Его также беспокоило состояние жены и сына.

Посоветовавшись с коллегами, Торн отправился из резидентуры ЦРУ к дому Сэма, взяв с собой цифровую камеру, чтобы проверить, нет ли там чего-нибудь необычного. «Я был вместе с нашим сотрудником поддержки. Внутри мы ничего не обнаружили, но заметили, что расположенные позади дома жилые здания советской постройки имеют прямую линию видимости на окно спальни», – то самое, где Сэм испытал наиболее сильное давление, боль и головокружение. Затем Торн и жена Сэма поехали в школу, куда она только что отвезла сына; после этого он отвез их обоих обратно в посольство, где медицинское подразделение приступило к обследованию всей семьи. «Именно тогда они начали брать анализы крови».

Результаты оказались поразительными: и у Сэма, и у его жены, и у их четырехлетнего ребенка обнаружились биомаркеры – белки, характерные для тканей мозга, – которые преодолели гематоэнцефалический барьер и попали в кровоток. В медицинской диагностике это считается признаком того, что человек пережил травматическое воздействие – например инсульт или черепно-мозговую травму. Уровень биомаркеров у Сэма оказался самым высоким из всех троих – такие показатели обычно наблюдаются у человека, пережившего вторичную ударную волну от самодельного взрывного устройства, типичную травму в зоне боевых действий. Снаружи тело Сэма выглядело совершенно нормальным. Но внутри произошло нечто катастрофически разрушительное – и в меньшей степени то же самое произошло тем утром с остальными членами его семьи. Сэма и его семью санитарным рейсом эвакуировали из страны Центральной Азии. На службу он больше не вернулся.

«Именно так в ЦРУ разработали стандартную процедуру действий на случай, если сотрудники сталкиваются с гаванским синдромом», – говорит Торн – «анонимные медицинские инциденты», которые на протяжении последнего десятилетия фиксируются у сотрудников правительства США по всему миру. Их первые симптомы были похожи на те, что испытали Сэм и его семья. Почти всегда наблюдаются хронические головные боли, головокружение, шум в ушах, бессонница, тошнота и длительные психофизиологические нарушения; в других случаях пострадавшие теряли зрение или слух на одной стороне тела, либо у них развивалась так называемая болезнь Майнора – редкое состояние, при котором происходит перфорация костной ткани внутреннего уха и требуется хирургическое вмешательство.

Гаванский синдром получил свое название из-за серии случаев, зарегистрированных на Кубе в 2016–2017 годах вскоре после того, как посольство США в Гаване вновь открылось в период сближения администрации Обамы с режимом Кастро. Этот синдром стал одной из самых спорных тем в сфере национальной безопасности США. Ему посвящены бесчисленные новостные публикации, расследования Конгресса и заявления правительства. Скептики утверждают, что речь идет либо об одном из самых устойчивых примеров социального заражения, либо о массовой истерии, возможно вызванной факторами окружающей среды – например, стрекотом сверчков или неисправностями систем отопления, вентиляции и кондиционирования. Однако в случае Сэма его жена и маленький сын испытали те же симптомы в тот же момент, но независимо друг от друга; при этом четырехлетний американский ребенок, живущий в Центральной Азии, вряд ли мог начитаться сообщений о загадочных недугах у сотрудников ЦРУ в Карибском регионе и из-за этого испытать психосоматические симптомы. К тому же биомаркеры не могут появляться в кровотоке из-за психологического состояния.

Люди, пострадавшие от гаванского синдрома, чьи истории подтверждаются медицинскими документами, работали за рубежом разведчиками, военными офицерами или дипломатами. Все они занимались деятельностью, направленной на противодействие угрозам со стороны России. Их объединяет еще одно: многие говорят о моральных травмах, которые оказались тяжелее физических – потому что эти травмы им нанесли не подготовленные российские оперативники, а циничные американские чиновники.

Джон Торн сам не является жертвой гаванского синдрома, однако он был одним из первых сотрудников ЦРУ, отреагировавшим на то, что в сообществе пострадавших называют ключевым случаем. Благодаря этому опыту он добровольно присоединился к группе следователей, которую ЦРУ сформировало в начале пребывания в Белом доме администрации Байдена для изучения подобных необъяснимых явлений.

Эта группа получила название Global Health Incident Cell (GHIC). По словам другого бывшего сотрудника ЦРУ, знакомого с ее составом и методами работы, она пришла к выводу, что доказательств реальности подобных травм или причастности к ним враждебного иностранного государства не существует. На сегодняшний день ЦРУ остается одной из многочисленных разведывательных служб США, считающих «крайне маловероятным», что за гаванским синдромом стоит иностранный противник.

Создателем GHIC был Билл Бернс, многолетний дипломат Госдепартамента и бывший посол США в России. Вскоре после утверждения Джо Байденом его кандидатуры на пост директора ЦРУ в марте 2021 года, Бернс санкционировал создание рабочей группы для расследования случаев гаванского синдрома. «Я убежден, что то, что пережили наши сотрудники, некоторые члены их семей, а также другие работники правительства США, – это реально, и к этому нужно относиться серьезно», – сказал он спустя четыре месяца после вступления в должность.

Однако, как рассказывает Торн изданию The Insider, расследование GHIC было продиктовано не тщательным сбором фактов и беспристрастным анализом, а повесткой, заключающейся в том, чтобы не раскрывать правду – и даже не воспринимать собственный мандат всерьез. Теперь, уже выйдя на пенсию и покинув ЦРУ, он впервые выступил публично, чтобы отвергнуть официальную оценку своей организации и заявить, что американская внешняя разведка оказалась глубоко расколотой. «Примерно половина сотрудников верила, что гаванский синдром- это реальность. Другая половина считала, что это выдуманная проблема. Это стало серьезным фактором раскола и привело к множеству внутренних конфликтов в штаб-квартире и во всем разведывательном сообществе».

По словам Торна, GHIC была переполнена людьми с раздутым самомнением и бездельниками, а сверх этого покрыта двумя плотными слоями высшего и среднего менеджмента, считавшего гаванский синдром мистификацией, не заслуживающей ресурсов ЦРУ, а пострадавших – фантазерами или мошенниками. Содержательная работа GHIC продолжалась всего четыре месяца, причем из восьмичасового рабочего дня на реальную деятельность уходило не более получаса. «Нам потребовалось десять лет, чтобы найти Усаму бен Ладена, но всего четыре месяца – чтобы докопаться до сути Гаваны. А суть заключалась в том, что никакой Гаваны не существует», – рассказывал Торн, описывая образ мышления в GHIC. По его словам, истинная цель подразделения заключалась в том, чтобы «снизить накал страстей вокруг гаванского синдрома в штаб-квартире ЦРУ… Говорили так: “Это пустышка”».

«Вот уж нет, – возражает Торн. – Я считаю, что за гаванским синдромом стояли российские спецслужбы. Это была целенаправленная атака».

Скепсис в спецслужбах

За последние три года The Insider, 60 Minutes и Der Spiegel расследовали случаи гаванского синдрома и неуступчивую позицию правительства США, настаивающего на том, что доказательств связи этих травм с российскими структурами нет. В 2024 году мы установили, что такие доказательства все же существуют – в частности, они связывают достоверные случаи нападений, включая случай во Франкфурте, с войсковой частью ГРУ 29155, российской военной разведки. Это же подразделение причастно к серии хорошо задокументированных отравлений, взрывов и одной неудавшейся попытке переворота в Европе. The Insider поговорил с десятками бывших и действующих сотрудников американских спецслужб, знакомых с этим расследованием. Один высокопоставленный сотрудник ЦРУ назвал его «масштабнейшим сокрытием правды, виденным мною за всю мою взрослую жизнь». Доктор Дэвид Релман, микробиолог из Стэнфордского университета, который возглавлял два исследования гаванского синдрома – первое для Национальных академий наук, инженерии и медицины, а второе для разведывательного сообщества США, прежде чем перейти на работу в Совет национальной безопасности администрации Байдена, – также считает, что имеет место попытка скрыть правду. «Если бы существовали попытки сокрытия правды еще большего масштаба, чем это, – говорит Релман, – боюсь даже предположить, как бы они выглядели».

Реакция ЦРУ на кризис, затронувший здоровье по меньшей мере десятков, а возможно, и сотен его сотрудников, выглядит безобразно. Некоторые пострадавшие, чьи диагнозы подтверждены медицинскими документами, были вынуждены уйти на пенсию задолго до естественного завершения карьеры: их симптомы настолько изнурительны, что они больше не могут работать в сфере национальной безопасности и даже нормально функционировать в повседневной жизни. Некоторые проходили лечение от клинической депрессии или рассматривали самоубийство как единственный выход. Другие умерли от непонятной онкологии или редких дегенеративных заболеваний, которые, по мнению их семей, были вызваны атаками направленной энергии, перенесенными много лет назад во время службы за рубежом.

Для недуга, который, как утверждается, не существует, ЦРУ приложило поразительно много усилий, пытаясь заставить замолчать или дискредитировать тех, кого не устраивает официальное объяснение гаванского синдрома. Руководство агентства даже санкционировало внедрение одного из своих сотрудников в сеть поддержки пострадавших, действовавшую на зашифрованных платформах обмена сообщениями, чтобы вести незаконное внутреннее наблюдение за бывшими коллегами, которые к тому времени уже были частными лицами.

Более того, те сотрудники ЦРУ, которые придерживались принципа «ничего не вижу», были вознаграждены продвижением по службе – в некоторых случаях вплоть до знаменитого Седьмого этажа штаб-квартиры агентства в Маклине, штат Вирджиния. Именно там высшее руководство принимает решения и выносит суждения, которые могут привести Соединенные Штаты к войнам – таким, как сейчас разворачивается в Иране. Бывший руководитель GHIC, например, сегодня занимает пост заместителя директора ЦРУ по аналитике.

Другие отрицатели гаванского синдрома ушли в отставку из ЦРУ и начали работать вместе в прибыльных консалтинговых компаниях или частных разведывательных фирмах.

Бывший заместитель директора по аналитике назвал внутреннее расследование гаванского синдрома «одним из самых всесторонних и тщательных расследований» за его 37-летнюю карьеру. При этом он добавил, что хотя жалобы пострадавших, без сомнения, реальны, их самоощущение слишком тесно связано с попытками доказать, что виновата иностранная держава. «Аналитики и пострадавшие исходят из совершенно разных установок», – утверждает этот офицер.

«Было очень неприятно наблюдать за тем, что происходило внутри GHIC и что говорили люди», – рассказывает Торн изданию The Insider. «И это те, кто должен поддерживать пострадавших, заниматься этой проблемой, расследовать ее. Это было просто… просто безобразно».

«Я не понимаю, как они спокойно спят по ночам», – говорит Марк Полимеропулос, бывший заместитель начальника оперативной службы Центра миссий ЦРУ по Европе и Евразии, который впервые испытал симптомы гаванского синдрома во время служебной поездки в Москву и Санкт-Петербург в 2018 году. «Так поступить с коллегами! По мне, так это предательство». Полимеропулос, как и Сэм, считается одним из ключевых случаев.

Еще один пострадавший, подвергшийся воздействию в Юго-Восточной Азии в 2021 году, когда он готовился занять должность начальника резидентуры ЦРУ, заявил, что высшее руководство GHIC представляло собой «горстку людей, виновных в том, что организация утратила значимость и лишилась доверия американского народа».

Как это работает

Разоблачения Торна прозвучали в переломный момент продолжающихся споров вокруг гаванского синдрома: появляется все больше доказательств того, что прав именно Торн, а не его бывшие коллеги – гаванский синдром действительно существует, и ответственность за него несут россияне.

Так, заместитель советника президента Джо Байдена по национальной безопасности Махер Битар в ноябре 2024 года заявил группе из примерно шести пострадавших от гаванского синдрома – среди них были Полимеропулос, Сэм и Том: «Мы вам верим». Месяц спустя Постоянный специальный комитет Палаты представителей по разведке (HPSCI) опубликовал рассекреченный отчет, в котором работа разведывательного сообщества подверглась резкой критике за отсутствие «аналитической добросовестности» и «крайне нерегулярный характер подготовки выводов». По словам людей, знакомых с документом, основная часть критики в более жесткой засекреченной версии отчета HPSCI была направлена именно против ЦРУ. «Становится все более вероятным… что за некоторыми случаями гаванского синдрома стоит иностранный противник», – говорится в открытой версии доклада.

Теперь появился даже переносной прибор, который, как утверждается, способен вызывать именно те неврологические повреждения, которые соответствуют симптомам гаванского синдрома.

Как впервые сообщил в январе Саша Ингбер, блогер, пишущий о разведке, а также телеканал CNN, в 2024 году агенты под прикрытием из Homeland Security Investigations – подразделения Министерства внутренней безопасности США – приобрели это устройство на черном рынке, используя средства Пентагона.

The Insider и 60 Minutes выяснили, что устройство стоимостью более $15 млн было приобретено через сложную сеть посредников. Согласно трем источникам, с которыми удалось пообщаться, устройство спроектировано так, чтобы его можно было скрытно переносить: оно достаточно компактно, чтобы его мог нести один человек, и требует сравнительно небольшого энергопотребления. Оно работает бесшумно и не выделяет много тепла. Прибор можно программировать для различных сценариев и управлять им дистанционно. Дальность луча составляет несколько десятков метров; он способен проникать через оконные стекла и гипсокартон. Его ключевые компоненты были произведены в России.

По словам наших источников, ключевую роль играет не аппаратная часть, а программное обеспечение. Именно программа формирует уникальную электромагнитную волну, которая резко нарастает и спадает и быстро пульсирует. Это оружие, до сих пор остающееся засекреченным, уже более года испытывается в американской военной лаборатории на крысах и овцах. Результаты показывают повреждения, соответствующие тем, которые наблюдаются у людей.

Импульсное микроволновое излучение – именно тот вид направленной энергии, который экспертная комиссия, созданная разведывательным сообществом США (ее сопредседателем был микробиолог Стэнфордского университета Дэвид Релман), сочла «правдоподобным» объяснением гаванского синдрома. Микроволновая энергия – это электромагнитное излучение определенного диапазона частот, передающееся короткими импульсами. Оно может электрически активировать ткани мозга и сердца, заставляя их генерировать электрические сигналы через собственные естественные механизмы. «Иными словами, – говорит Релман, – происходит имитация обычной мозговой деятельности, только теперь этот процесс запускается внешними импульсами».

Другие источники сообщили The Insider и 60 Minutes, что американское разведывательное сообщество получило записи камер наблюдения в Стамбуле и Вене, на которых видно, как американцы подвергаются воздействию аналогичного устройства.

Эти новые данные, о которых ранее не сообщалось, могут объяснить, почему два американских разведывательных ведомства – Агентство национальной безопасности и Национальный центр наземной разведки армии США – в 2024 году пересмотрели свои оценки относительно того, может ли иностранное государство разработать подобное оружие или использовать его против американцев. Одно из ведомств пришло к выводу, что существует «примерно 50%-ная вероятность» того, что такое устройство было разработано; другое считает столь же вероятным, что оно уже могло быть применено. Если устройство такого рода можно приобрести на российском черном рынке, то каков же риск его дальнейшего распространения?

Так как же получилось, что ЦРУ столь упорно занимает жесткую позицию по этому вопросу – и почему Седьмой этаж по-прежнему настаивает на том, что, как выразились нанятые агентством следователи, «это пустышка»?

Раскол между двумя управлениями ЦРУ

Бывшие сотрудники, знакомые с GHIC и ее расследованием, рассказали The Insider, что проблема не ограничивается гаванским синдромом как отдельным явлением. Она уходит глубже – в то, как за последнее десятилетие была перестроена сама структура агентства в рамках спорной программы, получившей название «модернизация». Представленная директором ЦРУ Джоном Бреннаном в марте 2015 года, в конце администрации Обамы, эта программа радикально изменила порядок сбора и обработки разведывательной информации в ЦРУ – и, по словам многих собеседников, опрошенных для этого расследования, далеко не всегда к лучшему.

До модернизации сбор агентурных разведданных находился в исключительном ведении Оперативного управления. Именно там офицеры-кураторы и начальники станций за рубежом работали в американских дипломатических миссиях под дипломатическим прикрытием, вербуя и курируя иностранных агентов. Полученная от них информация затем ложилась в основу аналитических оценок, которые готовило Аналитическое управление; оно же формулировало рекомендации для Совета национальной безопасности при Белом доме.

Как и в любой крупной бюрократической системе, Оперативное и Аналитическое управления нередко расходились во мнениях и относились друг к другу с взаимным подозрением, которое порой перерастало в открытую враждебность. Одной из сфер, где это происходило особенно часто, была Россия. «Бреннану не нравилось, что его оперативная и аналитическая группы по России иногда проводили брифинги, полностью противоречащие друг другу», – говорит Эд Боган, бывший начальник станции ЦРУ в Южной Азии и Восточной Европе, который также десятилетиями занимался борьбой с терроризмом. Даже спустя годы после начала модернизации Оперативное и Аналитическое управления редко приходят к единому мнению относительно давнего противника США времен холодной войны.

Их оценки разошлись и в вопросе о развитии полномасштабного вторжения России в Украину в феврале 2022 года. Аналитическое управление подготовило прогноз, согласно которому война должна была закончиться быстро: российские войска займут Киев за три дня и выйдут к польской границе через две недели. «Они глубоко заблуждались, – утверждает бывший сотрудник ЦРУ, работавший в киевской резидентуре. – Любой, кто провел в Украине хотя бы пять минут до 2022 года, сказал бы вам, что украинцы будут сражаться изо всех сил, потому что так происходило начиная с 2014 года» – то есть с момента первого вторжения России, во время которого был захвачен Крым и развязана гибридная война на востоке страны. По словам этого источника, именно Оперативное управление на протяжении десяти лет занималось подготовкой украинских парамилитарных формирований и сотрудников разведки, что дало ему куда более глубокое понимание того, как устроена украинская оборона, по сравнению с теми, кто никогда не бывал в стране.

В рамках «модернизации» с противостоянием двух управлений боролись с помощью их объединения и так называемых центров миссий, которыми могли руководить представители как Оперативного, так и Аналитического управления. В результате оперативные сотрудники могли оказаться в подчинении у «священства» из чужого прихода. Само по себе смешение не было беспрецедентным, скорее выглядело как исключение. И до модернизации существовали центры, где офицеры Оперативного и Аналитического управлений работали вместе – например, Контртеррористический центр (CTC), интеллектуальный штаб всей деятельности правительства США по поиску и уничтожению «Аль-Каиды» после 11 сентября. К 2015 году Контртеррористический центр пользовался большим авторитетом, поскольку именно он сыграл ключевую роль в обнаружении Усамы бен Ладена в Абботтабаде (Пакистан).

«“Модернизация” – глупое название, придуманное консультантами McKinsey, которые предложили его Бреннану, потому что им показалось, что оно звучит эффектно», – рассказал The Insider один бывший высокопоставленный сотрудник Оперативного управления. «На деле это было сделано для того, чтобы убрать людей, занимавших руководящие посты в Оперативном управлении, и заменить их руководителями из Аналитического управления».

Неудивительно, что внутри Оперативного управления эта реформа была крайне непопулярной.

Когда легендарное Ближневосточное подразделение ЦРУ, занимавшееся агентурой на Ближнем Востоке, преобразовали в модернизированный Центр миссий по Ближнему Востоку, сотрудники оперативного направления устроили своего рода «алтарь» в память о старом подразделении – с горящей свечой и фотографией Башара Асада. Морган Мьюир, первый помощник директора центра и выходец из Аналитического управления, тут же приказал убрать его.

Еще одной «креатурой» этой системы был архитектор модернизации Джон Бреннан. Бывшего директора ЦРУ в Оперативном управлении до сих пор воспринимают как человека, затаившего долгую профессиональную обиду на соперничающее управление, потому что когда-то он безуспешно пытался попасть в ее ряды. «Бреннан провалился на “Ферме” и до сих пор не может простить нам этого», – сообщил The Insider один бывший оперативный сотрудник, имея в виду учебный центр ЦРУ в Кэмп-Пири, штат Вирджиния, где сотрудников Оперативного управления учат вербовать шпионов и добывать секреты – часто под серьезным давлением и с риском для физического и психологического здоровья.

Бреннан был одним из немногих аналитиков, которые еще до модернизации занимали пост начальника резидентуры – в Эр-Рияде, Саудовская Аравия, в 1990-е годы. Однако он так и не избавился от своего аналитического мировоззрения: в 2016 году он заявил в эфире National Public Radio, что ЦРУ не «крадет секреты», хотя именно этим сотрудники Оперативного управления занимаются буквально каждый час.

«В агентстве существует значительная доля высокомерия, особенно среди аналитических подразделений», – сообщил Торн изданию The Insider. «Именно они должны информировать политиков. Но слишком часто они считают, что их задача – формировать саму политику».

Модернизация не устранила дисфункцию – во многих случаях она лишь усугубила ее. Самым радикальным изменением стало то, что Аналитическое управление получило доступ не только к готовым разведывательным отчетам, одобренным Оперативным управлением, как это было раньше, но и к оперативному телеграммному трафику. В нем содержались сведения о потенциальных источниках и о том, как куратор оценивал их надежность. Фактически аналитики получили возможность вмешиваться в сферу оперативной деятельности, прежде почти закрытую, – включая постановку задач оперативным сотрудникам на местах из удаленных центров миссий. «Священники» теперь не только лезли в чужой приход, но и писали для него проповеди.

«Для практических работников модернизация означала передачу денег консультантам, дабы те объясняли кабинетным дилетантам из Лэнгли, что они могут управлять шпионскими сетями и тайными операциями так же эффективно, как опытные профессионалы», – говорит Джон Сайфер, бывший начальник московской резидентуры ЦРУ и давний специалист по России. «На самом деле, они не могут».

Один из прежних директоров ЦРУ, Роберт Гейтс, еще раньше выражал обеспокоенность тем, что аналитическое вмешательство в оперативную работу будет подпитывать раскол и вражду внутри организации. В речи, произнесенной перед аудиторией аналитиков ЦРУ в марте 1992 года, он подчеркнул, что им «необходимо обращаться к опыту Оперативного управления, в том числе в тех областях, где задействованы тайные операции, поскольку оперативники и сотрудники, занимающиеся подготовкой отчетов, обладают огромным практическим опытом, знаниями и пониманием повседневной работы». «Особая ответственность, – добавил Гейтс, – лежит на руководителях гибридных центров, которые должны следить за тем, чтобы не укоренялись ни ощущение, ни реальность политизации».

Однако именно реальность – и ощущение – политизации, по словам Джона Торна, Дэвида Релмана и бывших сотрудников ЦРУ, знакомых с работой GHIC и согласившихся поговорить с The Insider на условиях анонимности, и не позволили агентству раскрыть правду о гаванском синдроме. Подразделением руководили аналитики, хотя почти все ключевые случаи гаванского синдрома, которые они рассматривали, касались сотрудников оперативного направления. Предвзятость Аналитического управления была заметна с самого начала, утверждают эти источники.

Руководителем GHIC был старший аналитик, ранее работавший в Центре миссий по борьбе с терроризмом – гибридной структуре, ставшей своего рода образцом для модернизации, где он входил в команду, занимавшуюся поиском бен Ладена. Поскольку этот человек по-прежнему работает под прикрытием, The Insider будет называть его «Ник Синклер». Высокий и худощавый сын профессора русской литературы, Синклер играл в баскетбол за университетскую команду и был известен агрессивной манерой игры и умением зарабатывать фолы. Один из его современников писал о нем: «В первый год он провел на площадке всего десять минут, но пробил шесть штрафных. И не попал ни разу». Во время учебы Синклер также попадал в неприятности: после шумной вечеринки, организованной вне кампуса, его задержала местная полиция университетского городка, обвинив в «сообщении ложной информации».

Синклер прославился благодаря операции Контртеррористического центра по поиску бен Ладена, после чего стал руководителем аналитического направления в Центре миссий по Ближнему Востоку. Один человек, хорошо знавший его в ЦРУ, сказал, что у Синклера была «легендарная» склонность навязывать собственную аналитическую линию. «Он читал больше всех. Приходил рано, перечитывал все. Потом писал аналитическую записку и отправлял ее вниз – прямо линейному аналитику. Под ним были департаменты, ниже – группы, ниже – отделы. [Синклер] отправлял свою аналитику вниз через пять уровней и говорил: “Я бы хотел, чтобы вы на это взглянули”. На деле это означало: “Верните это мне обратно, чтобы я мог разослать”. Никакого редакционного процесса не было. Это была позиция, которую он хотел опубликовать».

Морган Мьюир, глава Центра миссий по Ближнему Востоку, который приказал убрать «алтарь» с фотографией Асада, полностью поддерживал этот командный метод, утверждает тот же источник. «Они действовали сообща», и этот механизм позже помог Мьюиру формировать политику, когда он покинул Центр миссий по Ближнему Востоку и стал заместителем директора национальной разведки по интеграции миссий, отвечая за подготовку ежедневных разведывательных сводок для президента – важнейшего детища разведывательного сообщества США и самого строго контролируемого и востребованного разведывательного продукта для высших руководителей страны.

Синклер привел с собой на руководящие позиции в GHIC собственных людей из этих центров. Все они были аналитиками. Одной из них была Мара Каплан, ранее возглавлявшая аналитическое направление по Йемену и Сомали в Контртеррористическом центре; она заняла пост заместителя руководителя GHIC. Другим был Дэн Миллер, работавший вместе с Синклером в Центре миссий по Ближнему Востоку и ныне занимающий должность старшего аналитика в Центре миссий контрразведки ЦРУ.

Дэвид Релман рассказал The Insider, что знал Миллера как человека, сформировавшего свое мнение о гаванском синдроме задолго до появления всех фактов – еще до того, как его прикомандировали к GHIC. «Казалось, что Дэн играет непропорционально большую роль, проводя базовые брифинги для внешних групп, приглашенных для подготовки своих оценок», – например, для экспертной комиссии разведывательного сообщества, сопредседателем которой был Релман и которая изучала возможные объяснения гаванского синдрома. «Миллер постоянно настаивал, что в рамках законов физики нет ничего, что позволило бы считать импульсную микроволновую технологию правдоподобным объяснением. “Делайте что хотите, – говорил он, – но мы вас уверяем: здесь не на что смотреть – с точки зрения теории и принципов”».

Релмана это не устраивало – тем более что его экспертная комиссия обнаружила огромное количество доказательств, включая засекреченные разведывательные материалы, свидетельствующие о том, что Советский Союз на протяжении полувека экспериментировал с импульсной микроволновой энергией. Физика этого явления была вполне реальной – как в теории, так и на практике. «Было установлено, что последствия могут варьироваться от потери сознания и судорог до нарушений когнитивных функций, провалов памяти, неспособности сосредоточиться и головных болей – вплоть до более острых симптомов, таких как ощущения давления, боль, дезориентация, проблемы с равновесием. То есть многих из тех проявлений, о которых рассказывали пострадавшие от гаванского синдрома».

Неожиданно правоту Релмана подтвердил скандинавский скептик гаванского синдрома. В прошлом месяце Washington Post сообщила, что норвежский ученый, работающий на государство, собрал генератор импульсного микроволнового излучения и испытал его на себе, пытаясь опровергнуть идею о том, что подобное устройство может вызывать неврологические симптомы, соответствующие гаванскому синдрому. В результате он сам испытал такие симптомы и был вынужден обратиться за медицинской помощью в Военный медицинский центр имени Уолтера Рида, где уже много лет лечатся ключевые пострадавшие.

По словам Релмана, GHIC вовсе не проявляла готовности к сотрудничеству с экспертной комиссией, которую он собрал. Исполнительный директор этой комиссии – бывший высокопоставленный сотрудник ЦРУ, ранее работавший вместе с Релманом над вопросами биологических угроз в Управлении оружия массового уничтожения – был прикомандирован к GHIC. «Ему выделили кабинет в защищенном помещении GHIC, – говорит Релман. – Он сидел там вместе с ними. Предполагалось, что мы будем координировать работу: GHIC и комиссия должны были держать друг друга в курсе того, чем занимаются».

Однако на практике все оказалось иначе. «Исполнительного директора приглашали на их еженедельные совещания, и он знал о доказательствах, обнаруженных за предыдущую неделю». Но иногда эти материалы на совещаниях просто не упоминались. Когда он спрашивал, почему о них не говорят, руководство GHIC отвечало, что доказательства еще недостаточно проработаны, ненадежны – или же что они вообще не понимают, о чем идет речь.

Посреди годового расследования экспертной комиссии, завершившегося в 2022 году, исполнительному директору сообщили, что на заседания GHIC его больше не приглашают, хотя некоторое время за ним еще сохранялся рабочий стол в защищенном помещении. «Он чувствовал себя так, будто его объявили персоной нон грата», – говорит Релман, имея в виду дипломатическую практику, при которой государство объявляет аккредитованного иностранного дипломата persona non grata и высылает его из страны. «Он закрывал дверь и чувствовал, что его разговоры прослушивают. В конце концов он просто ушел из этого кабинета и нашел себе другое место».

По словам Торна, Синклер, Каплан и Миллер «были чем-то вроде тайной группы внутри руководства GHIC». «Мы почти никогда их не видели. Они не появлялись ни на брифингах, ни на совещаниях. Я даже не могу сказать, чем они занимались целыми днями».

По словам бывшего высокопоставленного сотрудника ЦРУ, знакомого с работой подразделения и его методологией, именно эта троица задала основные правила работы GHIC с самого начала. «Никому из пострадавших от гаванского синдрома не разрешалось работать в подразделении, участвовать в его деятельности и вообще иметь дело с этим вопросом. Правило было таким: “Мы не хотим разговаривать с пострадавшими”».

Создавалось впечатление, что Аналитическое управление снова проводит жесткую линию, стремясь изолировать Оперативное управление и уменьшить его роль в выяснении причин явления, которое наносило непропорционально большой ущерб именно его сотрудникам, выводя из строя высококвалифицированных офицеров нелегальной разведки.

Руководитель оперативного направления в GHIC, по словам одного бывшего высокопоставленного сотрудника, знакомого с подразделением и его персоналом, даже не был штатным сотрудником ЦРУ. Он работал неполный рабочий день и параллельно занимался интернет-бизнесом по продаже аптечек первой помощи. «Он говорил людям: мы не хотим, чтобы об этом писали отчеты. Не отвечайте на телеграммы, не ставьте никому задачи. Вот так они и действовали».

По словам того же источника, Каплан, заместитель руководителя GHIC, любила повторять: «Наша задача – опровергать все, что попадает в этот офис». Это больше напоминало не следственный подход, а подтверждение заранее сделанных выводов. Когда журналисты обратились к Каплан за комментарием для этой статьи, она – ныне исполнительный директор компании Aardwolf Global Solutions, консалтинговой фирмы из Вирджинии, специализирующейся на стратегической разведке, – ответила по электронной почте: «Я не хочу в этом участвовать».

Попытки расследования

Назначение Торна в GHIC само по себе было в некотором смысле аномалией: у него имелся непосредственный опыт работы с одним из ключевых случаев гаванского синдрома, и это делало его более восприимчивым к рассказам пострадавших. «Думаю, просто по характеру моей должности им нужны были люди, и, возможно, так совпало по времени… Но они знали, что у меня есть соответствующий опыт. И понимали, с какой позиции я подхожу к этому вопросу».

«Уже в первые несколько дней после моего прибытия в штаб-квартиру, – говорит он, – я заметил, что там царит установка искать объяснения в экологических или атмосферных факторах, а не рассматривать возможность государственного участия. И это был довольно распространенный образ мышления в подразделении гаванского синдрома».

Этому настрою, по словам Торна, способствовало и то, что GHIC поручили расследовать не только ограниченную группу случаев гаванского синдрома – тех, где профессиональный опыт и медицинская история пострадавших не позволяли легко объяснить происходящее психосоматическими расстройствами или внезапным проявлением уже существующих заболеваний. Некоторые ключевые случаи происходили в крайне опасных условиях – во время боевых столкновений в Афганистане, Ираке и Сирии. У пострадавших бывали боевые ранения и посттравматический стресс, но ничто из этого не приводило их к многолетней реабилитации в медицинском центре имени Уолтера Рида.

«Гаванский синдром был мощной социально-политической волной», – писала ирландский невролог Сюзанна О’Салливан в своей книге The Sleeping Beauties: And Other Stories of Mystery Illness. «Мне трудно представить, насколько сложно было бы не начать испытывать симптомы в такой обстановке – и насколько трудно было бы принять объяснение о массовом психогенном расстройстве, на фоне того, что все “эксперты” так резко его отвергали».

ЦРУ получило около 1500 сообщений о предполагаемых случаях гаванского синдрома, и большинство из них – в отличие от ключевых эпизодов – выглядели малоубедительно. Ирония заключалась в том, что заявленная цель агентства – выяснить причины гаванского синдрома – в итоге создала условия для полного отрицания самого явления как мистификации или социального заражения. Поток ложных сигналов оказался настолько велик, что даже серьезные случаи – около двух десятков ключевых эпизодов – оказались свалены в одну кучу со всякой ерундой.

«Когда они разрешили всем сообщать обо всем подряд, люди стали считать это выдумкой, потому что начали поступать совершенно безумные сообщения вроде: “Эй, мой сын слышит, как жужжит муха”, – и мы должны были фиксировать это и отправлять дальше. Я понимаю, что, если сидеть за столом и читать такие отчеты, можно решить, что вся эта затея просто глупость».

Кроме того, стало гораздо проще преуменьшать или игнорировать возможную ответственность России, прибегая к так называемому зеркальному мышлению. Центр специальных операций ЦРУ – подразделение, отвечающее за проведение тайных и парамилитарных операций, – пришел к выводу о невозможности подвергнуть 1500 человек воздействию направленного энергетического оружия: сам ЦСО не смог бы провести столь масштабную операцию, не рискуя разоблачением своих сотрудников.

Сам Торн не убежден, что россияне наносили удары по американцам на территории США, хотя несколько случаев гаванского синдрома были зафиксированы и внутри страны – в том числе у одного бывшего сотрудника Совета национальной безопасности администрации Трампа, неподалеку от здания Eisenhower Executive Building в Вашингтоне. «Условия для операций в Соединенных Штатах слишком сложные; это было бы примерно то же самое, как если бы мы атаковали десятки россиян на территории России и при этом нас бы не разоблачили».

Но что, если российское разведывательное подразделение вовсе не пыталось атаковать 1500 человек по всему миру – или кого-либо в Соединенных Штатах? Что, если целью были лишь несколько десятков американских оперативников, занимавшихся Россией, на протяжении десяти лет – и в тех местах, где российские службы исторически демонстрировали готовность и способность безнаказанно проводить силовые операции: в Западной и Восточной Европе, а также в Центральной и Южной Азии?

Роль Торна в GHIC была географически ограничена именно такими рамками. Сначала он отвечал за Южную и Центральную Азию, а позднее также работал по Европе и Евразии, что давало ему доступ ко всем телеграммным сообщениям, поступавшим от ре6зидентур ЦРУ в этих регионах.

«Я должен был координировать ответы, которые отправлялись обратно в резидентуры, используя стандартные формулировки, предназначавшиеся для ответов на сообщения об АМИ. Нам запрещали связываться с резидентурами напрямую в неформальном порядке – только через официальные каналы. Все это выглядело довольно формально и бессодержательно».

Хотя Торну прямо не запрещали реагировать, складывалось ощущение, что он попросту тратит время: даже если о случае или связанной с ним информации сообщалось в телеграммных донесениях, в штаб-квартире ничего не происходило.

Одно из таких телеграммных сообщений, с которым Торн не был знаком – оно поступило уже после того, как он покинул GHIC и ушел из ЦРУ, – стало ответом на предыдущее расследование The Insider и 60 Minutes о гаванском синдроме.

В марте 2024 года мы сообщили, что пострадавшая, известная под именем «Джой», – американская медсестра и жена атташе Министерства юстиции при посольстве США в Тбилиси – уверенно опознала Альберта Аверьянова, сына основателя и командира войсковой части 29155 ГРУ. 7 октября 2021 года он околачивался возле ее дома. В тот же день Джой, занимаясь стиркой, почувствовала, будто пронзительный резкий звук проник в ее левое ухо, и затем сильное давление в голове. После совместного расследования резидентура ЦРУ в Тбилиси обнаружила доказательства, подтверждающие вывод The Insider и 60 Minutes о том, что Аверьянов действительно приезжал в Грузию в тот период. Телеграмма, отправленная резидентурой в штаб-квартиру ЦРУ, оказалась в GHIC. GHIC отклонила ее, подтверждают трое бывших сотрудников ЦРУ. По словам одного из них, Дэн Миллер увидел это сообщение и ответил: «Ну и что?».

По словам Торна, именно так реагировали на любую информацию, подтверждавшую свидетельства пострадавших от гаванского синдрома или указывавшую на возможную причастность российской разведки. «“Это косвенные доказательства”. Я слышал эту фразу сотни раз», – говорит он.

Однако присутствие военнослужащего войсковой части 29155 нельзя считать косвенным обстоятельством: это подразделение предназначено для проведения военных операций, а не для обычного шпионажа. Поэтому появление такого военнослужащего означает, что подразделение либо готовится совершить, либо только что совершило атаку.

Последней каплей для Торна стало даже не игнорирование подобных доказательств, а откровенное презрение его коллег к таким людям, как его бывший сослуживец по станции Сэм. «Я никогда не забуду один случай: старшая сотрудница подразделения гаванского синдрома зашла ко мне в кабинет. На той неделе у нас планировались посиделки после работы. И он говорит: “Да, устроим посиделки. Будем изображать гаванский синдром и выпивать”. И она начала изображать, будто у нее инсульт, высмеивая пострадавших. Для меня это было отвратительно. Просто омерзительно. Она дергалась так, будто ее бьет током».

В той стране Центральной Азии, где пострадали Сэм и его семья, воздействию подверглись и другие сотрудники ЦРУ и их семьи, говорит Торн, добавляя, что об этих случаях публично не сообщалось. «Есть запись с камеры, где грудной ребенок одного из сотрудников начинает безумно метаться во время атаки. Разве у младенца могла быть психосоматическая реакция?»

Марк Полимеропулос, бывший руководитель Центра ЦРУ по Европе и Евразии, рассказал The Insider, что после того, как он и другие пострадавшие начали проходить лечение в клинике черепно-мозговых травм медицинского центра имени Уолтера Рида, они создали виртуальные группы поддержки в зашифрованных мессенджерах, таких как Signal и Wickr, которые когда-то разрабатывались при участии ЦРУ. «Мы обсуждали свое самочувствие. У многих моих коллег, которые пострадали, были суицидальные мысли – мы поддерживали друг друга. Говорили о вариантах лечения».

По словам Полимеропулоса, старшие офицеры ЦРУ пытались внедриться в эти группы поддержки – фактически это был шпионаж за американскими гражданами на территории Соединенных Штатов. Президентский указ № 12333, подписанный Рональдом Рейганом и измененный в 2008 году, строго регулирует деятельность разведывательного сообщества США по наблюдению и сбору информации о гражданах страны. В соответствии с этим указом ЦРУ не имеет права «осуществлять электронное наблюдение на территории Соединенных Штатов, за исключением случаев обучения, тестирования или проведения контрмер против враждебного электронного наблюдения».

«Любая попытка агентства тайно внедриться в группы поддержки пострадавших от гаванского синдрома и буквально шпионить за ними не только противоречит этическим нормам, но и вполне может повлечь юридическую ответственность для причастных», – говорит Марк С. Зейд, адвокат из Вашингтона, представляющий интересы Полимеропулоса и других пострадавших от АМИ. «Операции внутреннего наблюдения – это не то, чем агентство должно заниматься, тем более в отношении собственных граждан».

Еще одна трагическая ирония расследования гаванского синдрома заключается в том, что ЦРУ невольно усилило в десятки раз последствия того, что вполне могло быть относительно небольшой программой спецподразделения российской военной разведки, направленной против американских сотрудников.

«Эта история разрывает агентство на части», – говорит Торн. «Я знаю случаи, когда начальники резидентур не хотели брать к себе пострадавших от АМИ, опасаясь, что их взгляды могут повлиять на моральный дух в резидентуре. Я также знаю случаи, когда начальники не хотели принимать к себе сотрудников, работавших в GHIC, по той же причине». Некоторые другие пострадавшие вообще отказываются заявлять о себе – даже внутри самого ЦРУ, – опасаясь, что это может повлиять на их карьеру в организации, которой они преданно служат.

Такой атмосферы вражды и взаимного недоверия не было в святая святых американской разведки со времен Джеймса Джизуса Энглтона, руководителя контрразведывательного подразделения ЦРУ, который после разоблачения его друга и коллеги Ким Филби как советского агента в MI6, начал масштабную и почти параноидальную охоту на советских «кротов» внутри организации.

«Даже если был поражен всего один человек, – говорит Торн, – это запустило невероятную цепную реакцию. Похоже на идеальную операцию. Потери были минимальными, но мы из-за этого разрушили агентство».

– В подготовке материала участвовали Майкл Рей, Ориана Зилл и Като Копалеишвили.