«Наступил путинский формализм». Как современное искусство выживает в России в условиях репрессий

В последние десятилетия, начиная с конца нулевых, российское современное искусство стремилось активно вписаться в мировое культурное пространство. За это время появились такие проекты, как «Винзавод», «Гараж», фонд V-A-C, ГЭС-2, активно выставляющие как российское, так и зарубежное современное искусство.

В эту сферу вкладывались меценаты. Например, глава компаний «Новатэк» и «Сибур» Леонид Михельсон основал упомянутый фонд V-A-C и открыл пространство ГЭС-2 в центре Москвы, потратив на его создание почти полмиллиарда долларов. 

С 2005 года в Москве проходила Московская международная биеннале современного искусства, а в 2014 году в Санкт-Петербурге в рамках государственной программы «Год культуры» прошла крупная европейская биеннале современного искусства «Манифеста 10». 

Российское искусство активно выставлялось за рубежом: в 2005–2006 годах в музее Соломона Гуггенхайма (Нью-Йорк) прошла выставка “RUSSIA!” с ключевым российским искусством — от икон Андрея Рублëва до соцреализма и актуальных произведений. В эти годы государство не только не препятствовало развитию индустрии современного искусства, но и поддерживало его.

После начала полномасштабного вторжения России в Украину ситуация резко изменилась. 25 февраля 2022 года несколько тысяч художников подписали письмо с требованием остановить войну. Но уже в начале марта, после того как государство приняло «закон о фейках об Армии РФ», издание Spectate скрыло текст письма и список людей, подписавших его. 

Среди первых пострадавших от новых законов оказалась художница Саша Скочиленко. В марте 2022 года ее арестовали по той же статье о распространении «фейков» об армии РФ из-за того, что она попыталась заменить ценники в магазине на наклейки с информацией о действиях российских войск в Украине. В августе 2024 года Скочиленко вышла на свободу в результате крупного международного обмена заключенными между Россией, странами Запада и США.

На фоне новых запретов и ограничений некоторые художники покинули страну. Например, Павел Отдельнов в 2022 году опубликовал политизированную серию работ «Поле экспериментов» и уехал в Великобританию. 

В сентябре 2022 года прошли обыски у участников художественной группы «Партия мертвых» Максима Евстропова и Кристины Бубенцовой. Издание «Петербургский формат» со ссылкой на источник в правоохранительных органах утверждало, что обыск прошел по делу об оскорблении чувств верующих. Позже участники «Партии мертвых» объяснили на своей странице в соцсети «ВКонтакте», что причина уголовного дела — их пасхальный пост «с нелицеприятным высказыванием в адрес патриарха Кирилла, поддерживающего войну и поклоняющегося заднице президента». 

В тот же день обыски прошли и у художников из группы «Что делать?» Дмитрия Виленского и Ольги Цапли, основателей культурного центра «ДК Розы» и «Школы Вовлеченного Искусства», в которой Евстропов преподавал последние несколько лет.

После обысков Евстропов и Виленский с Цаплей уехали из страны. В июне 2023 года группа «Что делать?» объявила о закрытии пространства «ДК Розы» и прекращении работы «Школы Вовлеченного Искусства». При этом художники рассказали о новой инициативе «Фонд взаимопомощи Что Делать». Ее цель — поддержать как художников, оставшихся в РФ, так и тех, кто оказался за границей в сложной ситуации. Помощь оказывается по личным и конфиденциальным каналам. Художники отмечают, что сейчас они «жестко ограничены в возможности тратить западные гранты внутри России», так что на взаимопомощь уходят их личные ресурсы, в том числе полученные стипендии. 

Через несколько лет после начала войны государственные репрессии затронули гораздо больше художников. В марте 2024 года обыски прошли в Москве, Санкт-Петербурге, Нижнем Новгороде, Самаре, Екатеринбурге, Перми и Ульяновске. Эти меры власть связала со следствием по делу участника арт-группы Pussy Riot и медиаменеджера Петра Верзилова, который покинул страну еще в 2020 году. Некоторые художники утверждали, что даже не были с ним знакомы. 

Всего, по данным «Медиазоны», обыски прошли как минимум у 20 человек. Среди них — художница-акционистка Катрин Ненашева, двое других участников группы «Партия мертвых», участницы Pussy Riot Маргарита Коновалова (Рита Флорес), Ольга Курачева и Ольга Пахтусова, художник и сооснователь института «База» Анатолий Осмоловский. 

Обыски также прошли у знакомой художника Philippenzo. Он уехал из России из-за уголовного дела о «вандализме по мотивам политической ненависти», поводом к которому послужила его стрит-арт работа «Изроссилование». 

Некоторых из художников полицейские задержали в качестве свидетелей по делу Верзилова, но в скором времени отпустили.

В сентябре того же года обыски прошли в институте современного искусства «База», расположенном на территории московского «Винзавода». После обысков директор «Базы» Светлана Баскова сообщила о закрытии учреждения: «Мы поняли, что не хотим, чтобы наши близкие люди как-то пострадали от этого — студенты и те, кто будет поступать. Мы просто не знаем, что может их ожидать. И поэтому мы закрыли набор». 

При этом Баскова уточнила, что не знает причин обыска: «У нас не было ничего запрещенного в институте. Может быть, кому-то просто не нравится современное искусство. Кажется, что оно говорит на другом языке, который может быть непонятен и кажется провокативным».

В интервью «Медузе» Баскова и Осмоловский рассказали, что с обыском к ним пришли по 228-й статье — искали наркотики. Но реальные его причины до сих пор неясны. Теоретик искусства Борис Клюшников, преподававший в «Базе», сказал The Insider, что Осмоловский вызывает раздражение у власти: «Он связан с акционизмом, он акционизм и есть, и поэтому „Базу“ прижали». 

И действительно, Осмоловский и Баскова попали под предыдущую волну обысков по делу Верзилова, после чего покинули Россию и собирались руководить институтом дистанционно. По словам Клюшникова, эта волна проходила в жесткой форме: «Там даже пытали людей — чтобы они выдали сотрудникам наши лекции».

Есть и другая мишень для государственных репрессий — связанная с современным искусством фестивальная культура. Так, от рейда «Русской общины» пострадал фестиваль «Холод и огонек», российский аналог Burning Man. Представители «Русской общины» назвали мероприятие «фестивалем содомитов и наркоманов», попытались на него ворваться и попутно вызвали наряд полиции.

Другие фестивали современного искусства также подвергались репрессиям со стороны государственных и окологосударственных структур. Так, в августе 2024 года в Московской области силовики разогнали независимый фестиваль самоорганизации и современного искусства «Наизнанку». Силовики потребовали от участников фестиваля немедленно покинуть место, пригрозив вызовом спецотряда. В качестве причины визита они назвали «несанкционированное проведение массового мероприятия».

Давление государства на сферу современного искусства всё сильнее ощущается через цензурную политику. В последние годы силовики стараются контролировать крупные художественные учреждениях. Причем часто речь идет о гибридных формах работы, когда доносы активистов на неугодных участников выставок и фестивалей сочетаются с контролем происходящего на этих мероприятиях со стороны сотрудников силовых ведомств.

Куратор Ирина (имя изменено из соображений безопасности), сотрудничающая с рядом столичных галерей, рассказала The Insider, что если в первые годы после начала войны культурные учреждения просто закрывались, а из государственных учреждений увольнялись работники, которые подписали петицию на имя Путина об остановке войны, то сейчас цензурируют абсолютно всех:

«Цензура тотальная. Например, все ярмарки современного искусства, даже если они частные и коммерческие, проверяются государством. Организация обязана предоставлять специальным кураторам от ФСБ список всех художников, участвующих в ярмарке. Сначала проверяют по именам, а потом, за день до открытия, кураторы приходят на саму площадку и отсматривают работы. Если им не понравится какая-то работа, они могут ее снять. Им может не понравиться сюжет. Условно, нарисовал ты какую-нибудь дьяволицу — могут снять. Могут не понравиться цвета. Желтый и синий — это сразу бан».

Ирина отметила, что на этом фоне «самоцензура также достигла невероятных масштабов», потому что все художники, даже никак не связанные с социальными и политическими процессами, боятся, что их работы снимут.

Основательница галереи современного искусства в Москве Александра (имя изменено из соображений  безопасности) рассказала, что представители ФСБ и сами формируют черные списки художников. Причем под удар попадают далеко не только те, кто подписывал петиции  или публично выступал против войны: 

«У меня сложилось впечатление, что эти списки составляются по принципу знакомства с кем-то неугодным. Ты можешь быть шапочно знакомым с тем или иным художником, выложить сториз с ним — и уже окажешься в списках. Но к этому привыкаешь. Живешь как с данностью с тем, что на тебя есть досье».

На вопрос о том, чем руководствуются сотрудники ФСБ при давлении и на какие юридические основания ссылаются, собеседники The Insider ответили с некоторым недоумением: организации выполняют решения сотрудников без какой-либо ссылки на закон. «Сейчас уже период, когда просто говорят закрыть и закрывают без объяснений — институция сама должна оправдываться», — рассказал куратор из крупного российского города Дмитрий (имя изменено из соображений безопасности).

При этом если руководство организации не идет на компромиссы, то преследования и увольнения могут затронуть и его. Так случилось с руководительницей музея современного искусства PERMM Наилей Аллахвердиевой. Она руководила музеем в течение десяти лет, но под давлением ФСБ и разнообразных консервативных активистов была вынуждена уволиться. 

Изначальным поводом для давления стала встреча Аллахвердиевой с британским консулом. После этого давление раскручивалось по нарастающей: угрозы от активистов «Молодой гвардии» и других организаций, вопросы активистов о том, почему в музее не проводятся «выставки об СВО», обыск и допросы. В 2024 году Аллахвердиева уволилась из музея и уехала из страны, а летом 2025-го ее объявили в розыск по делу об оскорблении чувств верующих.

Дмитрий рассказал, что в его случае больше всего неприятностей создают именно доносчики, а не сотрудники госорганов: 

«В каждом регионе есть группа доносчиков, и они находят участников того или иного мероприятия, пробивают по соцсетям, что он говорил про войну, про ЛГБТ-сообщество. Ищут связи с международными институциями. А дальше идет волна доносов. Например, в моем городе этим занимается близкий к власти Telegram-канал. Так или иначе, эта работа модерируется государством. В итоге часто институция переносит или отменяет события. Недавно они донесли на книжный фестиваль, который проходил в ГЭС-2, и это сработало: многие события на фестивале отменили, а сотрудника, который его курировал, уволили».

При этом, по словам Дмитрия, существует и более низовая активность, связанная с доносами и угрозами: 

«Осенью был пик доносов, и мне писали с угрозами разные люди. Когда поизучал их страницы в соцсетях, оказалось, что это люди вообще из других регионов. Какие-то бывшие отслужившие, которые просто сидят и мониторят, видимо, получая от этого дополнительное эстетическое удовольствие. 

Если посмотреть все эти сообщения в отвечающих за доносительство каналах с репостами не понравившихся им мероприятий, можно увидеть множество возмущенных комментариев. Люди обещают писать заявления в прокуратуру, а потом ты сидишь и ждешь этого. 

В мой адрес поступали десятки таких угроз, но людям немножко не хватает инициативности. Если бы они действительно хотели меня посадить, они бы лучше ознакомились с моей деятельностью, могли бы подобрать соответствующие статьи».

Некоторые художники и сами могут переквалифицироваться в доносчиков. Александра рассказала, что одна из студенток института «База», закрывшегося после обысков, теперь получила печальную известность в художественной среде: 

«После обысков она очень сильно испугалась и быстро переобулась. Начала рисовать какие-то березки. Но помимо этого она портит всем жизнь, ходит на все выставки и стучит на людей. Она и на меня хотела донос написать, я сказала, что тоже на нее напишу. Таких людей немного, но они есть». 

Александра считает, что таким образом эти художники в первую очередь хотят обезопасить себя от возможных репрессий. При этом, по ее словам, на активность художницы уже никто не обращает внимания: «Люди говорят: „Да и хрен бы с ней“. Она писала на всех — на „Зверевский центр“, на „Гараж“, но государство, судя по всему, тоже не реагирует».

Подсчитать количество закрывшихся из-за государственного давления мероприятий довольно сложно: многие проекты отменяются еще на этапе планирования, а большинство запретов приходит через устные указания чиновников и силовиков или давление провластных активистов. Тем не менее о многих закрывшихся событиях стало известно публично. 

В 2022 году в Новой Третьяковке досрочно закрылась выставка художника Гриши Брускина — поводом стали жалобы активистов и проверки Минкульта РФ, обнаруживших в экспозиции «антигосударственные» смыслы. 

В 2023 году в галерее VS_Unio выставка Ростислава Лебедева, одного из классиков соц-арта, подверглась тотальной цензуре непосредственно перед открытием. Чиновники и руководство площадки вычеркнули из списка экспонатов около 30 работ художника, а имя известного независимого куратора Андрея Ерофеева полностью удалили из афиш и пресс-релизов. 

В том же году Русский музей за день до открытия отменил выставку к 65-летию культового художника эпохи перестройки Тимура Новикова. Отмену связывают с непосредственным решением нового директора музея Аллы Маниловой.

Летом 2024 года закрылся первый частный музей современного искусства в Москве ART4 — это случилось после того, как экспозиция музея (в частности, перформанс с участием художника Сергея Пахомова, более известного как Пахом) вызвала резкое недовольство провластных активистов из провластного ультраправого движения НОД. 

В том же году закрылся Отдел новейших течений в Третьяковской галерее, свернула выставочную деятельность Новая Третьяковка на Крымском Валу. Фактически эти события подвели черту под возможностью показывать живой арт-процесс в главном национальном музее страны.

Дмитрий считает, как органзации всё же могут противостоять доносчикам. Он приводит пример из своей работы, когда два с половиной года назад готовил большой кураторский проект в региональном центре современного искусства. Так как за деятельностью Дмитрия следят, о его участии не говорилось в анонсах до самой выставки — только в каталоге, который можно было увидеть уже непосредственно на событии. «Таким образом, я выступил как своего рода серый кардинал. Вероятность, что кто-то из доносчиков придет на саму выставку, очень небольшая. Так что можно сказать, что мы их обхитрили», — вспоминает Дмитрий.

Однако, по словам куратора, организации в новой ситуации ведут себя по-разному:

«Бывают и более неприятные случаи, связанные с самоцензурой институций. Например, художник Синий Карандаш в 2025 году готовил выставку в нижегородском музее „Арсенал“, но организация настолько испугалась, что его имя вообще нигде не указали. Хотя через некоторое время Individuum выпустил книжку Синего Карандаша — манифест, как раз связанный с цензурой. И никаких проблем не последовало! И так происходит постоянно: руководители институций пытаются взвесить риски и часто перегибают».

Комментируя историю с увольнением сотрудника из ГЭС-2, Александра рассказала, что в ситуациях государственного давления крупные учреждения не спешат заступаться за сотрудников и художников: 

«Институции ведут себя по принципу: „Я котик, у меня лапки“. Сегодня ГЭС-2, на мой взгляд, максимально точное выражение того, что собой представляют учреждения, занимающиеся культурой и искусством при Путине. Художники, которые, скажем так, не имеют четкой гражданской позиции, стремятся туда попасть, потому что там деньги, выставки и возможности. Но и в остальных крупных институциях ситуация похожая. Люди держатся за свои оклады, в этом их даже можно понять. Институция не будет отстаивать своего работника, пусть он хоть тысячу лет там проработал. Рассчитывать на какую-то порядочность здесь не стоит».

Но риски бывают обоснованными, поскольку давление может приобретать и более неприкрытый, силовой характер. Один из показательных случаев последнего времени — история, случившаяся в мае 2026 года на ярмарке фотографий «Контур» в Нижнем Новгороде. За день до открытия на ярмарку пришли неизвестные люди и белой тканью завесили стенд с работами фотографа Александра Гронского. Он получил известность благодаря серии фотографий, осмысляющих то, как война изменила российские города.

«В ночь перед открытием суровые мужчины в пиджаках убедительно предложили новое экспозиционное решение», — написал Гронский. В комментариях к посту фотографа люди шутят, что мужчины в пиджаках «создали новый тренд», и произведение искусства только выиграло от этой интервенции.

Кроме того, Дмитрий рассказал, что от цензурных ограничений могут пострадать и иностранные художники, приехавшие в страну: 

«В прошлом году в одном учреждении провели открытый конкурс на участие в выставке. Кураторы выбрали хорошего китайского художника. Он прилетел, и тут приходит инфа от ФСБ о том, что он делал протестные акции в Китае, так что нужно срочно его вывезти. Художник буквально шесть часов провел в России, только успел заселиться в гостиницу, и его отправили обратно, потому что ФСБ немного с опозданием просмотрели, что происходит».

Однако не все участники процесса переживают из-за новых ограничений. Художница и куратор Вероника (имя изменено из соображений  безопасности) рассказала, что при подготовке ярмарки современного искусства в крупном российском городе она не концентрировалась на рисках и не цензурировала работы: 

«Мы думали, конечно, что к нам могут прийти сотрудники, но что мы можем сделать? В целом в ярмарке участвовали художники, которых я и так знала, поэтому примерно представляла, какие работы могут там появиться. Мы отбирали художников, организовывали коллективные стенды, но не отсматривали все работы, которые они собираются принести. И так было понятно: люди не повесят на стену свастику или символику ЛГБТ. Конечно, всякое бывает, но такие работы мы бы сразу убрали».

Вероника добавила, что кураторы вообще часто действуют по ситуации. Бывали случаи, когда организаторы выставки снимали работы по требованию силовиков. Но после того, как незваные гости покидали пространство, работы вывешивали обратно или продавали их из-под полы.

Такая атмосфера повлияла на то, что происходит в сфере современного искусства. Собеседники The Insider говорят, что всё меньше работ пытаются хотя бы как-то намекать на политическую и социальную ситуацию в стране. При этом расцветают другие жанры. Куратор Ирина рассказывает, что «сейчас пошла мода на изображение детей, огромное количество сюжетов, связанных с семьей, — видимо, в угоду традиционным ценностям». «Ностальгия, старые фотографии — это всё уже конкретно надоело, если честно», — жалуется она.

Теоретик искусства Борис Клюшников назвал обыски у художников в 2024 году переломным моментом: «Я думаю, наступил своего рода путинский формализм. Как раз после дела Верзилова они разделили искусство на актуальное политическое и всё остальное. При этом формальное искусство, наоборот, приветствуется». 

Клюшников считает, что это связано с потребностью путинской элиты коллекционировать искусство: «Они ходят на ярмарки — Blazar, Cosmoscow и так далее. И там сейчас продается очень формальное искусство, своего рода вариант зомби-формализма <термин ввел в 2014 году Уолтер Робинсон, критикуя работы других художников за избыточное стремление вписаться в современные интерьеры, „инстаграмность“ и т.д. — The Insider>».

Куратор Ирина говорит, что покупательная способность в России серьезно падает и это отражается на искусстве. Обычный покупатель, который мог раньше купить что-то на среднюю по рынку цену, потихонечку умирает, потому что средний класс в стране начинает довольно серьезно нищать. А зарабатывают элиты, которые поддерживают войну, или государственные служащие. Поэтому, по сути, художники могут хорошо продать только соответствующее запросу от этих людей искусство, говорит Ирина. И, как правило, это всё те же традиционные ценности. 

«В этом плане вдвойне смешно, когда крупные галереи пытаются эзоповым языком рассказать, что они против войны, хотя сами зарабатывают исключительно на государственных чиновниках и депутатах, — говорит Ирина. — Те художники, которые работают в крупных учреждениях и при этом говорят о независимом искусстве, скажем так, немножко недоговаривают. Потому что все крупные спонсоры и меценаты, которые остались в России, так или иначе связаны с войной».

В качестве характерного примера подстраивания художников под новый рынок Ирина приводит такой пример: 

«Мужчина с женой-художницей решили „зайти“ в сферу российской энергетики: женщина начала рисовать линии электропередач, конструкции, обслуживающие энергетику. Она нарисовала эти картины, надела кокошник и пошла в нем на российские ярмарки, отчасти финансируемые правительством, типа Art Russia. И такие штуки покупаются за миллионы. Ну и портреты Путина тоже хорошо продаются».

По словам собеседников The Insider, некоторые художники всё же пытаются что-то сказать об актуальной реальности, используя эзопов язык. «Можно, например, назвать выставку „Свобода“, „Открытость“ или „Диалог“», — с иронией отмечает Дмитрий. Часть художников, как в советское время, уходит в андеграунд, но аудитория у такого наполовину публичного искусства, естественно, сильно сужается. Некоторые художники, рассказывает Дмитрий, ищут для выставок неизвестные площадки на окраинах и стараются игнорировать цензуру.

Художница и куратор Вероника также рассказала The Insider о высказываниях, использующих эзопов язык и метафоры для разговора о происходящем: «Те мои знакомые, которые работают с политическими смыслами, делают это довольно иносказательно. Они уходят в метафоры или „концептуальный нейтралитет“. Сторонний зритель, глядя на такую работу, ничего не поймет, а текст к произведению порой существует в двух вариантах: нейтральная публичная экспликация и более открытый текст, предназначенный для узкого круга лиц». 

В качестве примера художница приводит работу с исполнением гимнов, основанных на письме Александра Бренера против войны в Чечне. При этом сами гимны исполняются не на русском языке, а в публичном сопроводительном тексте сказано лишь то, что «в основу текстов легло письмо Александра Бренера в „Художественный журнал“ в 1995 году».

Еще один эскапистский способ избежать цензуры — сделать выставку о той или иной ушедшей эпохе. «Мы делали выставки про 1960-е и про 1920-е. В таком случае цензуры никакой нет — мы же говорим про давние времена», — рассказывает Дмитрий.

По его словам, преподаватели современного искусства в вузах, с которыми он разговаривал, уходят в обсуждение технологического искусства и медиаарта: «В этих областях высказывание заточено на производство очень особого знания, которое может напрямую и не пересекаться с политическим контекстом. Но даже эти люди боятся, что их деятельность может оказаться под угрозой».

Пожелавшая остаться анонимной художница из Санкт-Петербурга рассказала The Insider о том, как в последние годы изменилась городская сцена современного искусства. На ее взгляд, большая часть искусства ушла в коммерцию: «Ярмарки, продажи — то, чем сейчас живет Петербург. Ощущение, что все устали и ориентируются на то, что можно штамповать и продавать. Потерялся смысл игры, и мы вообще, мне кажется, забыли, зачем мы этим всем занимаемся. Еще, конечно, многие художники уехали, и этих людей очень не хватает».

Эти перемены художница также связывает с рисками обысков и арестов: «Нас задавили этими репрессиями. Есть ощущение, что, если кто-то сделает что-то неординарное, потом будут обыски. Никто не хочет рисковать. Хотя, конечно, остаются очень андеграундные, панковские места, где еще могут появляться какие-то антивоенные высказывания. Но в плане аудитории это такой, что называется, совсем нижний интернет».

Однако некоторые художники и кураторы придерживаются более оптимистичного взгляда на происходящее. Александра считает, что в современной России художник всё же может работать и делать свободное экспериментальное искусство: 

«Ты просто сразу понимаешь, что ты выписан за пределы институционального поля. Тебя никто финансово не поддержит — будешь создавать искусство на свои деньги. Но, может быть, это и хорошо — никто не будет диктовать свои условия. И художники, те же выпускники школы Родченко или ИСИ имени Иосифа Бакштейна, создают высказывания абсолютно на разные темы, в том числе и связанные с войной и милитаризацией общества. Просто нужно понимать, что такое искусство будет воспринято гораздо более узким кругом людей».

Жизнь под гибридным давлением приводит к сложным схемам сопротивления. Дмитрий рассказал, что, хотя он продолжает работать над публичными мероприятиями, ему периодически приходится минимизировать свою активность. Это зависит от активности доносителей: «Получаются своего рода кошки-мышки. Понятно, что, если я увеличу свою видимость, их давление тоже увеличится. Приходится балансировать между тем, чтобы что-то делать, и тем, чтобы ничего не делать и спрятать голову в песок».

Борис  рассказал еще об одной тенденции — расцвете самоорганизованных образовательных инициатив в сфере современного искусства, в которых он участвует дистанционно как преподаватель. «Искусство в каком-то смысле стало прикрытием для таких коллективных встреч. Людям важно говорить в принципе, но ведутся и политические разговоры. Особенно становится важна история искусства, потому что ты можешь показать работу, например, времен Первой мировой войны, и говорить о ней, но все при этом понимают, о чем ты говоришь на самом деле», — заключает Клюшников.