Наследственно некомпетентные. Реформа Палаты лордов превратила ее из символа пережитка аристократии в символ коррупции

«Английская королева должна будет подписать смертный приговор самой себе, если ей его пришлет парламент». Это высказывание впервые появилось в книге знаменитого философа и экономиста Уолтера Бэджота в середине XIX века и с тех пор регулярно цитируется каждый раз, когда речь заходит о парадоксах конституционной монархии. Его смысл очевиден: монарх в Британии царствует, а не правит, и от его или ее имени власть вершат парламент и кабинет министров.

Сейчас Бэджота снова цитируют — в связи с реформой Палаты лордов, окончательно изгоняющей из своих рядов наследственных пэров-аристократов. Пока что палата состоит из 840 членов: 733 пожизненных пэра, 84 наследственных и 23 духовных лорда (представители англиканской церкви).

Приговор себе наследственные пэры, впрочем, подписали уже в 1999 году. До того момента они составляли большинство в палате, но покорно согласились на реформу, означавшую, что лишь 92 пэра сохранят свои места. Да и то все понимали, что это временный компромисс на пути к полной «зачистке».  

Теперь же, 27 лет спустя, это наконец свершилось: только 15 наследственных пэров получили «помилование» и будут переведены в разряд пожизненных членов палаты, но передать свои места детям они уже не смогут. Знаменательное, историческое событие? Да. Но ситуация с реформой выглядит двусмысленно.

С одной стороны, право заседать в парламенте и влиять на принятие законов всего лишь в результате случайного стечения обстоятельств (рождения в привилегированной семье) — это вопиющий анахронизм. «Ничто так не иллюстрирует, до какой степени сломана наша политическая система, как Палата лордов», — с этой оценкой Элис Джеффри из организации Unlock Democracy готовы согласиться многие британские комментаторы, да и просто граждане. 

Все опросы показывают, что подавляющее большинство считало и считает реформу верхней палаты делом необходимым. Институт наследственных пэров явно пережил отведенный ему историей срок. Единственная страна, помимо Британии, где сохранялся институт наследования мест в парламенте, — это Лесото (Южная Африка). Там законы наряду с избранными депутатами принимают 22 племенных вождя.

Но злоба дня может заслонить большую историческую картину. Двухпалатная система сыграла важнейшую роль в истории страны. Она обеспечивала высокую адаптивность британского государственного устройства, его способность изменяться постепенно, мирно, без потрясений, осуществляя плавный переход власти и влияния от старых элит к новым.

Британский парламентаризм начался именно с Палаты лордов, которая возникла из Magnum Concilium (Великого совета), дававшего рекомендации королям в Средневековье. В состав совета входили преимущественно церковные деятели и высшее дворянство. 

Монархи часто предпочитали игнорировать мнения, которые им не нравились, и настал момент, когда бароны взбунтовались. В 1215 году они заставили короля принять Великую хартию вольностей (Magna Carta). Она ограничила власть монарха, ввела понятие верховенства закона, а также закрепила конкретные свободы, гарантировала права на справедливое судебное разбирательство и ограничила налогообложение. 

Это стало поистине революционным шагом в истории всего западного мира, создавшим важнейший прецедент. Изначально свободы и права относились только к знати, но постепенно — особенно после отмены крепостного права в XVI веке (на 300 лет раньше, чем в России!) — они распространились на всë население страны.

Что же касается разделения на две палаты, то это произошло в XIV веке, когда представители графств и городских округов начали собираться отдельно от духовных лидеров и дворянства. Так появилась Палата общин. Это был очень важный, прогрессивный шаг в эволюции страны, хотя аристократия, заседавшая в Палате лордов, сохраняла большее влияние в управлении страной. Но это влияние уже было ограничено. 

А потом случилась гражданская война (1642–1649). Интересно, что Палата лордов в целом выступала на стороне парламента, а не королевского двора, хотя значительное число роялистов покинули ее. Палата лордов играла важную роль в организации военных усилий парламентариев в противостоянии с Карлом I, контролировала судебные разбирательства, в том числе процессы над роялистами. Но при этом она часто вступала в конфликт с более радикально настроенной Палатой общин, выступая за урегулирование конфликта с королем путем переговоров. За это Оливер Кромвель, став диктатором, ей и отомстил: ее упразднили, когда Англия стала республикой. 

Палата лордов была восстановлена после реставрации монархии. Но вот что любопытно: с той поры преимущество нижней палаты — общин — было закреплено и практически, и юридически. Казалось бы, враги-республиканцы повержены, самозванец Кромвель казнен, всё должно вернуться к прежнему порядку, все гайки закручены, простолюдины из нижней палаты поставлены на свое место, а Палата общин должна была быть упразднена или по крайней мере лишена реальной власти. Но ничего подобного! Возобладал холодный расчет, понимание того, что для недопущения новых революционных потрясений необходим баланс различных ветвей власти, соответствующий реальной расстановке сил в обществе.

С тех пор Британия научилась избегать потрясений и революций. Палата лордов обрела свою новую и важную роль, так как могла рассматривать законопроекты более спокойно, без спешки, взвешенно и независимо, не подвергаясь прямому политическому давлению со стороны правительства или даже общественного мнения. 

Кроме того, она могла предлагать Палате общин компромиссные решения, многие из которых оказались весьма конструктивными. Однако уже в 1911 году Палата лордов утратила право вето, которое было заменено правом откладывать принятие законов — сначала на два года, а позже всего на один год.

Но сегодня публика недовольна, считая, что реформа Палаты лордов запоздала, да и проведена она неправильно. Только три процента британцев согласны с тем, как она осуществлена.

Изгнание наследственных пэров может показаться торжеством справедливости, но триумфом демократии или просто даже здравого смысла такую реформу не назовешь. Похоже, она даже снизит эффективность управления страной.

Проблема в том, что на смену старой аристократии пришли не народные избранники, представляющие британское население, а назначенцы — грубо говоря, «блатные» (именно так лучше всего перевести на русский слово cronies). 

По словам лорда Хамильтона, после ухода наследственных пэров в палате останутся в основном «политические авантюристы… а также богатые спонсоры партий и представители тех или иных групп влияния». Впрочем, справедливости ради Хамильтон включил и самого себя в число авантюристов.

Но он не до конца прав. Всë же среди членов палаты есть некоторое число независимых деятелей, назначенных не по партийной принадлежности или протекции, а с учетом их очевидных заслуг перед обществом. Их специальные знания в различных областях и жизненный опыт позволяют им вносить реальный вклад в работу парламента и в законотворчество. Но это меньшинство (около 20%). Большинство же — либо бывшие политики, либо те самые «блатные», чем-то заслужившие благодарность очередного премьер-министра или одной из главных партий.

Некоторые обозреватели даже называют Палату лордов воплощением коррупции: ведь баронские титулы и прилагаемые к ним места в палате откровенно продаются за пожертвования в избирательные фонды ведущих партий. Двадцать крупнейших доноров в Палате лордов (в основном представители консерваторов) в совокупности пожертвовали 92 млн фунтов стерлингов.

Возьмем два свежих примера пэров-назначенцев: лорда Питера Мандельсона и леди (баронессы) Мишель Моун. Первый был крупным лейбористским политиком, занимал министерские посты в кабинете Тони Блэра. Уйдя в отставку, получил титул барона и место в Палате лордов, несмотря на высказанные комиссией по назначениям сомнения: против него были нарекания по поводу несколько сомнительных условий полученного кредита, а затем и слишком близких контактов с российскими олигархами. Не прислушавшись к предупреждениям спецслужб, премьер Стармер извлек его из политического небытия и назначил на важную должность — посла Великобритании в США. 

Но вскоре Питеру Мандельсону пришлось срочно увольняться и с этого поста, когда выявились его тесные контакты с опозоренным американским «решалой» и торговцем «живым товаром» Джеффри Эпштейном. Из Палаты лордов Мандельсону тоже пришлось скандально уйти, а премьер-министру — униженно просить прощения у страны за свою ошибку и явное отсутствие должной осмотрительности.

С баронессой Моун ситуация тоже печальная. Получив свой титул от партии тори в 2015 году, она на протяжении нескольких лет служила своего рода рекламным лицом тори. «Смотрите, — как бы говорили они, — вот женщина (кстати, весьма фотогеничная), шотландка, успешная бизнесвумен, сама себя сделала. Вот такие теперь у консерваторов пэры!»

Но во время пандемии COVID-19 разразился крупный скандал. Оказалось, что компания мужа баронессы PPE Medpro получила от консервативного правительства контракты на сумму 200 млн фунтов стерлингов на поставку средств индивидуальной защиты от коронавируса. Это привлекло внимание активистов, которые были обеспокоены тем, что самые выгодные контракты, иногда без особых на то оснований, получают компании, чьи руководители или владельцы имеют связи с партией тори.

PPE Medpro получила прибыль в размере 60 млн фунтов стерлингов. При этом часть поставленной ею продукции оказалась бракованной и не была использована. С 2020 по 2023 год баронесса на голубом глазу категорически отрицала, что она или ее муж имели какое-либо отношение к этим контрактам и что именно она рекомендовала компанию правительству. В январе 2022 года Моун объявила, что уходит в отпуск из Палаты лордов, чтобы «очистить свое имя».

Но в декабре 2023 года она вдруг решила признаться, что была связана с PPE Medpro и получала от провального контракта прямую выгоду. А лгала потому, что «хотела защитить свою семью». В октябре 2025 года суд вынес решение: компания обязана выплатить правительству Великобритании 122 млн фунтов стерлингов плюс проценты за нарушение контракта на поставку хирургических халатов во время пандемии. Более того, в отношении компании продолжается уголовное расследование, проводимое Национальным агентством по борьбе с преступностью.

Сколько еще таких баронов и баронесс, получивших титулы и места в парламенте потому, что имеют разного рода связи в правительственных и партийных кругах, заседают теперь на знаменитых багровых скамьях, цвет которых призван олицетворять достоинство монархии и аристократии? Можно надеяться, что большинство пэров-назначенцев всë же не мошенники и не преступники, но вряд ли следует ожидать от них большого вклада в государственные дела. Да и возраст уже не очень способствует активной деятельности: 56% пэров старше 70 лет, а примерно каждому четвертому — больше 80.

То есть в осуществленной реформе нет демократического содержания, раз членов палаты не избирают, а назначают. Но и практического смысла мало — вряд ли в своем нынешнем составе палата сможет работать более эффективно, чем раньше. Скорее наоборот. Ведь от отмененных ныне пэров-аристократов иногда бывал некоторый толк. Порой они демонстрировали свою полную независимость от властей предержащих и могли довольно убедительно возражать, отмечая ошибки и недосмотры в законопроектах. А назначенцы, как правило, слишком зависимы от своих политических патронов.

Любопытно, что Комиссия по назначениям в Палату лордов (HOLAC) отклонила восемь кандидатур, выдвинутых премьер-министром Борисом Джонсоном в момент его ухода с поста премьера. До этого и сам Джонсон, и некоторые его предшественники не стеснялись игнорировать возражения комиссии, пользуясь тем, что по закону окончательное решение остается за главой правительства. Лишь смена лидера партии на Риши Сунака не позволила этому случиться.

Но несколько других кандидатов Джонсона всë-таки попали в Палату лордов, хотя не всегда понятно, как это стало возможным. Среди них выделяется юное миловидное создание — Шарлотта Оуэн, которая успела поработать чуть больше года одним из помощников Джонсона, выполняя роль, мало отличающуюся от секретарской. 

«Она — чистый лист. Она практически ничего значимого не сделала. У нее нет четко сформулированных взглядов ни на что. Все ее достижения, вместе взятые, едва ли займут полные 280 знаков твита. И тем не менее теперь она будет заседать в качестве члена законодательного органа, принимая и пересматривая законы для всех нас до конца своих дней. А поскольку на момент назначения ей было всего 29 лет, это может затянуться на солидный 50-летний срок. Мы не можем отстранить ее от должности. И нам придется выкладывать 332 фунта стерлингов в день каждый раз, когда она переступает порог Палаты лордов, плюс расходы на поездки и субсидированное питание….  Думаю, это называется парламентским суверенитетом», — саркастически пишет один из самых известных британских журналистов Алан Расбриджер.

Увы, случай Оуэн отнюдь не единичный. Палата лордов, избавившись от наследственных пэров, теперь переполнена людьми, чья компетенция в законотворчестве, мягко говоря, вызывает большие сомнения.

Между тем рецепт решения проблемы верхней палаты давно известен и широко обсуждался уже в начале этого столетия. Один из наиболее популярных вариантов — сделать ее на две трети выборным органом. Причем так, чтобы парламентарии избирались по пропорциональной, а не мажоритарной системе, которая ведет к серьезному искажению воли избирателей. 

Оставшуюся часть могла бы назначать независимая от правительства комиссия, выбирая самых заслуженных деятелей науки, культуры, юриспруденции и так далее. Они могли бы привнести в работу парламента и свои знания, и свой жизненный опыт, и верность идеалам общественного служения, а не политического интриганства. И никаких больше гарантированных пожизненных синекур! Сроки пребывания в палате должны быть разумно ограничены.

Но у сегодняшней власти нет политической воли для такой очевидной реформы, поэтому нет ни малейшей надежды, что это может произойти в обозримом будущем. И это проявление глубокого кризиса, переживаемого государственной системой в целом. Слишком погрязла британская политика в дебрях двухпартийной мажоритарной системы, когда ни у одной партии нет внятной программы, которую она могла бы реально осуществить.